Чтение онлайн

В тот вечер, когда над Мартиновской усадьбой и в ее окрестностях разразилась страшная буря, в пуще был настоящий ад: непроглядная тьма окутала долину, лил дождь, в лесу бушевал ураган, выворачивавший с корнем сухие и слабые деревья. Раскаты грома следовали один за другим, вздувшийся ручей бурлил, кипел, разбиваясь в темноте о камни.

В самом узком месте долины, где между подножьями холмов протекал ручей, на густой кустарник, склонившийся над водой, падал красноватый свет. Этот свет исходил из маленького окошка старой избушки, скрытой в ложбинке склона, словно она спряталась там от посторонних взглядов.

В убогой светелке горела лучина, воткнутая в щель стены. У грубо сколоченного стола сидел седой как лунь, дряхлый, сгорбленный старик. Густая сеть морщин покрывала его лицо, кроткие глаза придавали ему выражение смирения и покоя. Увидев в окошко этого старика, каждый тотчас же, не колеблясь, постучался бы в дверь и попросил бы приюта. Но вряд ли кто-нибудь решился бы на это, если б заметил смуглолицего высокого человека, который развешивал на стене мокрый плащ.

На его угрюмом лице с орлиным носом и крепко сжатыми тонкими губами из-под густых бровей смотрели серые глаза. Это был Микулаш Скалак, бывший владелец усадьбы «На скале», вынужденный с отцом, сестрой и сыном бежать от господского гнева в эту глушь.

В ту морозную ночь, когда по совету старого драгуна они покинули свой дом, им пришлось брести по глубокому снегу, словно затравленным зверям. Многое они претерпели, особенно больная Мария, скрываясь поодиночке в соседнем панстве, пока не нашли этой лачуги. Верный Цыган не следовал за ними по их скорбному пути, он околел от ран, полученных в борьбе с камердинером.

Беда и нужда преследовали их; немало хлебнули они горя.

Когда же растаял первый снег и вновь буйно зазеленели леса, бедная Мария, так и не оправившаяся от болезни, тихо угасла на руках своего отца.

С этого момента ее брат стал еще более угрюмым и неразговорчивым. Старику казалось, что сына постоянно одолевают какие-то тяжелые мысли.

Они прожили несколько лет в этом тихом укрытии, но тревога и беспокойство так и не оставляли их.

— Я думал, что ты не придешь в такую бурю,—сказал старик.

— Я задержался в лесу. Сегодня недалеко от нас была панская охота. Один человек, который пришел оттуда, рассказал, что там кто-то хотел убить молодого князя.

— Но не убил?

— Нет, удар пришелся по коню. А жаль!

— Микулаш! —вскричал с укором старик.

— Это он нас выгнал из дома, это он загубил Марию, это он…

— Молчи! «Мне отмщение, и аз воздам», сказал господь. Подай библию, Микулаш.

Плечистый Микулаш послушно, как ребенок, отодвинул в углу шкафчик, приподнял половицу, достал из тайничка большую, толстую книгу и положил ее на стол.

Старый Скалак зажег новую лучину и попросил сына почитать вслух. В семье издавна был обычай каждый вечер, а когда можно, то и утром, читать что-нибудь из этой книги, но только в полном уединении. Никто не должен был видеть ее, хранимую в строгой тайне, как драгоценный клад. Они унаследовали эту книгу от своего предка, «крестьянского офицера». Его потомки находили в ней совет и утешение, берегли ее, как величайшее сокровище. И так же, как эту книгу, свято хранили они веру своих отцов. Скалаки всегда к «Общине чешских братьев», жили согласно их учению и этим отличались от соседей. Внешне, как это приходилось делать тогда «братьям» и протестантам, они признавали католический обряд.

Микулаш склонился над книгой и уже стал читать, как вдруг раздался стук в двери. Он выпрямился.

— Это не Иржик,— сказал он и вопросительно посмотрел на отца.

— Иди открой, но книгу…

Сын молча поднялся и в мгновение передвинул шкафчик на место.

— Кто там? — сурово спросил Микулаш, выйдя в сени.

— Откройте, пожалуйста,—отозвался слабый голос. Деревянный засов упал, и в лачугу вошла девушка. Старый

Скалак, стоя посредине комнаты, пытливо разглядывал незнакомку. Она промокла насквозь, ее влажные растрепанные волосы прилипли ко лбу. Юбка на ней была в грязи и во многих местах разорвана, ноги поранены. Это была Лидушка. Робко глядя на хозяев, она сказала молящим голосом:

— Я заблудилась в этом большом лесу, разрешите мне побыть у вас до утра.

Лицо Микулаша утратило строгость. Старый Скалак пригласил ее сесть.

— Найдется там что-нибудь поесть? —спросил Микулаш.

— Я оставил Иржику, но он уже не придет. Возьми в печи. Девушка, сидевшая на скамейке с опущенной головой,

услыхав имя «Иржик», вздрогнула.

— Откуда ты? —спросил старый Скалак.

— Иду из деревни Ж.

— Вон откуда! Так! —И мужчины переглянулись.—А как же ты заблудилась?

— Я пошла на Туров за кореньями для бабушки. Вышла в полдень и задержалась в Б-ском лесу.—Тут Лидушка запнулась.—У колодца меня застала буря и темень, я шла, пока не заметила ваш огонек.

— Видела ты в Б-ском лесу панскую охоту? Правда, что хотели убить князя? —спросил Микулаш.

— Нет, не хотели… Он только,—добавила она решительно,— хотел помочь.—И замолчала.

— Кто он? Кому помочь? — быстро спросил Микулаш. Лидушка покраснела. Нехотя, с паузами она в конце концов

рассказала все, что знала. Взор Микулаша загорелся грозным огнем, кулаки его сжались.

— Бедная девочка! —сказал сочувственно старый Скалак.— Микулаш, давай-ка сюда еду.— И он подал Лидушке горшочек молока и кусок хлеба.

Пока она ела, старик снял с вешалки женскую юбку, платок и какое-то белье.

— Бедняжка Мария,—сказал он, вздохнув, и задумался. Потом, указав на одежду, добавил: —Ты, девушка, переоденься, а твое платье до утра высохнет.—И вместе с сыном он вышел из комнаты.

Переодеваясь, Лидушка слышала их тихий разговор. Осмотревшись, она заметила, что на голых небеленых стенах не было ни одной картинки.

Когда она оделась, старик и Микулаш вошли опять.

— Ты устала, иди спать и ничего не бойся, бог всюду. Развесь как следует платье. Так, теперь иди за мной.—И, взяв лучину, старик пошел впереди.

Лидушка пожелала Микулашу доброй ночи; но тот сидел у стола, подперев голову сильной ладонью, и ничего ей не ответил. В сенях старый Скалак показал на лестницу и сказал:

— Полезай на чердак, там есть сено, заберись в него, другого места у нас нет.

— Бог вас наградит. Доброй ночи! —Девушка оглядела себя. Одежда на ней висела, как на вешалке, юбка была слишком длинна. В другое время она рассмеялась бы над своим видом.