Симфонии
Шрифт:
И море шептало: «Не надо, не надо…» И херувим рассыпался потоком искр…
С тех пор ребенок встречал старика и на крутизнах, и среди отмелей.
Его молчаливый силуэт был овеян тайной. Это впечатление усиливалось, когда ребенок смотрел на сутулые плечи старика.
Тогда ему казалось, что старик совсем особенный.
Однажды, обернувшись невзначай, старик поймал на себе синий взор, исполненный недоумения.
Но старик не пожелал выяснить недоумения: он не заговаривал с ребенком.
В те дни воздух был прозрачен, как лучистая лазурь и как леопардова шкура. По вечерам особенно явственно вспыхивал багровый отблеск огромного меча, качаясь на волнах.
Иногда тут пролетали отголоски громов. Их нес ветерок, не давая вслушиваться в содержание этих громовых рокотов.
Здесь было ясно, но где-то не было так. Там висела грозовая туча, и ребенку казалось, что настанет день, когда туча передвинется сюда…
Черные камни были навалены друг на друга. Неизвестно откуда вырастали громады, окруженные безднами и провалами.
Старик взбирался по кручам, вонзая жезл в расселины скал, а за ним карабкался ребенок, выслеживать тайны, вознесенные над землей.
Он был как в лихорадке. Глаза его сияли. Запекшиеся губы шептали: «В высоту».
Очертание мелькавшего старика безостановочно возносилось к высоте, без страха преодолевая и бездны, и кручи.
Седая голова, глубоко сидевшая в могучих плечах, была закинута назад со вскинутой бородой, раздуваемой ветром, а спина была выгнута дугой: старик сгибался, цепляясь руками за травы и кустарники, сидевшие в трещинах скал.
Черные камни высились до неба, чтобы оборваться к морю… Ветер свистал им на ухо: «В высоту…»
Они взошли. Хребты нависли над морем. Головокружение — коварная обитательница высот — вскружило им головы. Казалось, что они в небе.
Внизу шумело море крохотными волнами, а благословляющий полукруг багряного солнца быстро убегал в невозвратную глубину.
Старик не боялся. Головокружительные слова срывались с огненных уст, волнуя седину.
Бриллиантовое ожерелье блистало цветными мирами, и он отдавал солнцу летучие приказания:
«Созвездие Геркулеса обрекаю на пожар, а Сатурна замораживаю…» Это он вел счет своему хозяйству.
Стоя на высоте, старик мог ежеминутно сорваться, и ребенок дрожал от опасности. Ему хотелось крикнуть: «Спасите старика…»
Багряно-огненный полукруг убежал в глубину. От него осталась сверкающая точка.
Старик всплеснул руками и сорвался с острого хребта скал. Он не упал в водно-зеленую глубину, но исчез в пространстве между вершиной скалы и морем.
Вечерняя прозрачность была напоена грустью… Огромная белая птица тяжелыми взмахами крыл разрезала прозрачность.
Тихо покрикивая, уносилась вдаль.
Поворачивала вправо и влево свою длинную шею. Покрикивала, тихо покрикивала, смеясь над невозможным.
На пернатой шее ее сверкало ожерелье из разноцветных огоньков, а таинственный знак неизменной Вечности раскачивался, привязанный к ожерелью.
Казалось, она летела далеко, далеко, в иные миры, к иным созвездиям.
Ребенок сказал: «Это неспроста… Старик совсем особенный…»
Тут его поцеловало головокружение, и золотые струи волос заплясали вокруг головы, и он, ахнув, ухватился за камни.
Огненные персты — персты восторга — тихо гасли один за другим.
Вдали еще виднелась летящая белая точка. Скоро она затерялась вдали, стремясь в иные миры, к иным созвездиям.
Ребенок заглянул вниз, где не было дна, а только успокоенная бесконечность.
Черная скала повисла между двумя небесами.
Сверху и снизу свесилось по ребенку. Каждый впивался в своего двойника безмирно-синими очами, то белея, то вспыхивая.
Темнело. Ветер носился вдоль сонных хребтов, путая и вскидывая пушистые кудри ребенка.
Вдруг яркая молния сверкнула с востока из незаметно подкравшейся мглы.
Глухой рокот громов перекатился в туманных провалах. Дрогнули скалы, отрясая камни.
Испуганный ребенок заметил очертание строгого мужа, охранявшего Эдем, окруженного тучами бреда.
Это он возносил от времени до времени свой огненный меч над вечерним миром и с силой ударял его о скалу.
Ночью ребенок спал, беспокоясь, тихо стеная. А внизу из моря выползла страшная гадина и потащилась вдоль берега, шурша и свиваясь в кольца.
Маленькая, телячья головка, увенчанная золотыми рожками, быстро повертывалась по сторонам, высматривая и вынюхивая.
Она проползла мимо нагроможденных каменных обломков, где спал ребенок, и скоро затерялась в ночи.
С тех пор в воздухе показалась как бы дымка, а жгучее беспокойство ребенка усилилось.
В тревоге он ходил за стариком, прячась и подсматривая, как бы чуя близость гадины в этих местах.
Была темная ночь. Беспокойный ребенок, мучимый невидимым, тихо крался за мелькавшим в тумане стариком.
Старик шествовал с огненным светочем в руках, высоко вознесенным над головою.
Скоро он потерял старика, и ходил в туманах, и жаловался.
Вдруг из тумана полыхнуло кровавое пламя.
Ласковый голос нежно рокотал: «А кто это, проказник, все подсматривает за мной?..»
Ребенок заплакал, неизвестно почему. А над ним склонился белоструйный старик, и белые струи кудрей затанцевали на щеках у ребенка, точно среброрунные завитки козьего меха. Принял ребенка в свои мировые объятия, выпустив светоч из рук.