Симарглы
Шрифт:
Лена снова кивнула.
— Да ты не бери в голову, вообще тут совсем неплохо. Во всяком случае, гораздо лучше, чем скитаться… вовне.
Он закинул голову и продекламировал, глядя, как качаются в синем небе зеленые ветки:
Солнце скрылось на западе За полями обетованными, И стали тихие заводи Синими и благоуханными.Когда он читал стихи, голос его изменился, и стал необъяснимо похож на шелест ветра, и на плеск воды в реке… Будто само то, что окружало Лену, заговорило с ней, приняв облик человека… Будто облик человека оказался настолько просторен, что вместил все.
Ряд странных особенностей… …И направились к дому те, У кого есть дом С голубыми ставнями, С креслами давними И круглым чайным столом.Лена подхватила, и они прочли остаток вместе, при этом голоса их странно слились, словно ничего не стоило соблюдать гармонию.
Я один остался на воздухе Смотреть на сонную заводь, Где днем так отрадно плавать, А вечером плакать, Потому что я люблю тебя, Господи.Папа очень любил это стихотворение. Сидит иногда на кухне, смотрит, как мама готовит ужин, и вдруг начнет читать что-нибудь эдакое. Мама смеялась: с твоим техникумом номер три только и читать акмеистов… Впрочем, мама недалеко от папы ушла. Она — учитель физкультуры.
— Сейчас вы мне скажете, что вы — призрак Гумилева, — совершенно серьезно произнесла девушка, когда последний звук замер в шелесте ветра.
— Я — всего лишь свой собственный призрак. Когда я умер, этот угрюмый мальчик еще ничего не писал.
«Да, — подумала Лена, — живым человеком он определенно был. Он говорит „я“ и „свой собственный“, а это уже показатели индивидуальности. Да и о родных упоминал». Но уточнять она не стала, а спросила вместо этого совершенно другое:
— Значит здесь — синяя заводь?
— В каком-то смысле… — Сергей Петрович вдруг глянул на часы (откуда у призрака часы и зачем они ему?) и ощутимо заторопился. — Ну, вы сами во всем разберетесь. А пока отдохните денька два. С партнерами вашими познакомьтесь: Морецкий и Филиппов их фамилии. Да, не позволяйте Вику заставить вас работать, вам нужно еще адаптироваться. До встречи, Лена.
Он исчез.
Лена аккуратно расстелила свитер на траве, потом легла на землю, положив на него голову. Облака теперь плыли прямо над ней. Не видеть маму и папу… Не видеть Катю… И Сергея…
Нет, она не будет об этом думать. Она будет смотреть на облака. Как странно — теперь она более свободна, чем даже водяной пар, и в то же время куда более связана…
Каждый раз, когда я открываю дверь квартиры, она пуста.
Это все равно, залита ли лестничная площадка выжигающим светом полуденного солнца или тонет в сине-сиреневых зимних сумерках. Это все равно, в каком я настроении — приподнято-боевом, или устало-равнодушном. Все равно, дома ли мой брат. В любом случае квартира пуста.
Иногда мы сами напоминаем мне детей, которые так и не выросли. Когда отец погиб, а мама сошла с ума — это случилось восемь лет назад — я был на четвертом курсе медицинской Академии, а Вадику едва сровнялось десять. Я думал, мне придется бросить учебу, но нет, не пришлось — дядя помог. А еще через год мама умерла, и стало легче: мы ведь не позволили отдать ее на Первую Линию, отстояли. Она жила с нами, а это очень нелегко, когда в доме сумасшедший.
В общем, кажется, с того первого года ничего особенно не изменилось. Мы с Витькой стали очень близки друг к другу: я не пытался «заменить ему родителей» или проделывать какую-то чепуху в том же духе. Просто старался быть рядом с ним, и лично мне это было полезнее, чем ему. Дети вообще легче переносят перемены и вполне способны помочь взрослым, которые настроены учиться…
Тем не менее, с того времени в комнатах поселилась пустота.
Мне трудно сказать, в чем она заключалась. Свет проникал в наши окна так же, как и прежде, и новые шторки, подаренные теткой, колыхались даже легче и невесомее старых. Дерево перед окном срубили, и теперь солнце по утрам вливалось в обе спальни, большую и маленькую, особенно удушливой волной. Так что дело было не в темноте.
Мы с братом почти все свободное время проводим вместе: пьем пиво, смотрим телевизор, если показывают что-то стоящее, или делаем уроки на кухонном столе. То есть делали, пока я учился; последние пять лет Вадик делает, а я просто сижу рядом — читаю или перебираю гречку. Я полюбил перебирать гречку на ярком белом пластике, под ярким белым светом. Наверное, будь я хирургом, это меня раздражало бы.
Письменным столом мы не пользуемся: это был мамин стол, там в нижних ящиках еще лежат фрагменты ее недописанной докторской. Рисунки и каракули, что она бесконечно выводила потом, мы выбросили, но дерево все еще хранит воспоминания.
Вот, написал «хранит воспоминания», и самому стало смешно за эту чушь. Разве воспоминания старый хлам или фамильный драгоценности, чтобы хранить их специально? Нет, они нарастают на тебе, как раковины на днище корабля, или как хрящ вокруг сдвинувшихся костей, обволакивают тебе и хоронят. С воспоминаниями надо уметь ладить, а мы, похоже, не умеем. По крайней мере, я. Я помню все.
Наверное, хорошо иметь отличную память, особенно если к ней плюсуются мозги. В учебе я всегда был первым, не прикладывая к тому особенных усилий. У меня оставалось больше всех времени. У меня даже со второго курса девушка была. Вслушайтесь, как это звучит — девушка у второкурсника медакадемии!
Впрочем, мы расстались вскоре. Она была не из тех, кто останется с человеком, когда ему трудно. Я решил, что впредь без подобного обойдусь.
Иногда со своим максимализмом я кажусь себе ребенком, который так и не вырос. В двадцать восемь-то лет! Что плохого, если девушка искала надежности?.. Я еще тогда понимал это, но переломить себя не смог. Так с тех пор даже и не делал попыток сойтись с кем-то поближе.
И не сказать, что я посвятил себя работе. Это смешно. Как можно посвятить себя тому, что выполняешь с восьми до часу или с двух до шести?
С утра операции в областной больнице, после обеда прием в частной клинике… Чем я в самом деле могу помочь своим пациентам? Современная медицина не лечит, и лечить не может, это ясно всем, кто еще не окончательно похоронил себя под грузом справочников. Все же я стараюсь. Делаю что могу. Ставлю диагнозы, раздаю рецепты. Они считают меня хорошим врачом… дураки! Кто бы не пришел в мой кабинет, что бы я не сказал ему — пустота. В моей квартире всегда пустота. Моя дверь никогда не откроется, сколько раз я не ковырял бы в ней ключом.