Шрам
Шрифт:
Эгерт смотрел на своего отца, не очень молодого и не очень здорового человека; он видел жилы, натянувшиеся на морщинистой шее, глубокие складки между властно сдвинутыми бровями и возмущённо сверкающие глаза. Отец продолжал:
— Светлое небо! Я наблюдаю за вами вот уже несколько недель… И если бы вы не были моим сыном, если бы я не знал вас раньше — клянусь Харсом, я решил бы, что болезни вашей имя — трусость!
Эгерт дёрнулся, как от пощёчины. Всё естество его вскричало от горя и обиды — но слово было произнесено, и в глубине души Эгерт знал, что сказанное отцом — правда.
— В роду Соллей никогда не было трусов, — сказал отец сдавленным шёпотом. — Вам придётся взять себя в руки, или…
Наверное, Солль-старший хотел сказать что-то уж совсем ужасное — так нервно задёргались его губы и вздулась вена на виске. Возможно, он хотел посулить отцово проклятие либо изгнание из дому — но не решился произнести угрозу и вместо этого повторил значительно:
— В роду Соллей никогда не было трусов!
— Оставьте его, — послышалось из-за широкой спины Солля-старшего.
Эгертова мать, бледная женщина с вечно опущенными плечами, не так часто позволяла себе вмешиваться в разговоры мужчин:
— Оставьте его… Что бы ни происходило с нашим сыном, но впервые за последние годы…
И она осеклась. Возможно, она хотела сказать, что впервые за последние годы она не чувствует в сыне жёсткой и хищной струны, которая пугала её, делая чужим и неприятным её собственного ребёнка — но тоже не решилась произнести это вслух и только посмотрела на Эгерта — длинно и сочувственно.
Тогда Эгерт взял шпагу и ушёл прочь из дома.
Показательные бои в тот день прошли без лейтенанта Солля, потому что, выйдя за ворота, он не отправился в полк, а побрёл пустынными улицами по направлению к городским воротам.
У трактира он остановился; трудно сказать, что заставило его завернуть в широкую, до мелочей знакомую дверь.
В этот утренний час трактир был пуст, только между дальними столиками мелькала чья-то согбенная спина; Эгерт подошёл ближе. Не разгибаясь, спина елозила чем-то по полу и мурлыкала песню без слов и мелодии; когда Эгерт отодвинул стул и сел, песня оборвалась. Спина выпрямилась — и служанка Фета, красная и запыхавшаяся, выронила от радости мохнатую тряпку:
— Господин Эгерт!
Через силу улыбнувшись, Солль велел подать себе вина.
На столах, на полу, на резных спинках стульев лежали квадратные солнечные пятна. Тонко жужжала муха, колотясь лбом о стекло квадратного же оконца; покусывая край стакана, Эгерт тупо смотрел в деревянные узоры на столешнице.
Слово было сказано, и теперь Эгерт повторял его про себя, всякий раз содрогаясь, как от боли. Трусость. Светлое небо, он трусил! Он струсил уже бессчётное число раз, и у страха его были свидетели, и главным из них оставался лейтенант Солль, прежний лейтенант Солль, герой и воплощённое бесстрашие…
Он оставил грызть стакан и принялся за ногти. Трусы отвратительны и жалки; Эгерт не раз наблюдал, как трусят другие, он видел признаки страха извне — бледность, неуверенность, трясущиеся колени… Теперь он знает, как выглядит собственная трусость. Страх — чудовище, снаружи никчёмное и ничтожное, изнутри же — палач, неодолимой силы мучитель…
Эгерт тряхнул головой. Неужели Карвер, например, испытывает нечто подобное, когда пугается? Неужели все люди…
Фета в десятый раз явилась с тряпкой, чтобы надраить до блеска столик господина Эгерта; он, наконец, ответил на робкий заискивающий взгляд:
— Не вертись, пигалица… Присядь-ка со мной.
Она уселась с такой готовностью, что скрипнул дубовый стул:
— Что угодно господину Соллю?
Он вспомнил, как втыкались в косяк над её головой метательные ножи и кинжалы, вспомнил — и покрылся холодным потом.
Она тут же отозвалась на его внезапную бледность, простонав сочувственно:
— Господин Эгерт так долго боле-ел…
— Фета, — сказал он, опуская глаза, — ты боишься чего-нибудь?
Она радостно заулыбалась, решив, по-видимому, что господин Эгерт заигрывает:
— Я боюсь однажды не угодить господину Соллю, и тогда хозяйка меня выгонит…
— Да, — вздохнул Эгерт терпеливо, — а ещё чего ты боишься?
Фета захлопала глазами.
— Ну, темноты, например, — подсказал Эгерт. — Ты боишься темноты?
Фета помрачнела, будто вспомнив что-то; пробормотала нехотя:
— Да… Только… зачем это господину Эгерту?
— А высоты? — он, казалось, не заметил её вопроса.
— И высоты боюсь, — призналась она тихо.
Некоторое время длилась тягостная пауза; Фета смотрела в стол. Когда Эгерт уверился, что не услышит от неё более ни слова, девушка вздрогнула и прошептала:
— И, знаете, особенно… Грома… Как бабахнет… Ита рассказывала, у них в селе одну девчонку громом убило насмерть… — она прерывисто вздохнула. Прижала ладони к щекам и добавила, мучительно покраснев:
— А особенно боюсь… забеременеть…
Эгерт отшатнулся; испугавшись своей откровенности, Фета затараторила, будто пытаясь потоком слов сгладить неловкость:
— Боюсь клопов, тараканов, бродяг, немых попрошаек, хозяйку, мышей… Но мышей — это не самое страшное, можно перебороть…
— Перебороть? — эхом откликнулся Эгерт. — А как ты… Что ты чувствуешь, когда страшно?
Она неуверенно улыбнулась:
— Страшно, и всё… Внутри будто бы… Слабеет всё, и ещё…
Она вдруг залилась густой краской, и под слоем её так и остался непрояснённым ещё один важный признак испуга.
— Фета, — спросил Эгерт тихо, — а тебе было страшно, когда я бросал в тебя ножи?
Она встрепенулась, будто вспомнив лучший день своей жизни:
— Нет, конечно! Я ведь знаю, что у господина Эгерта твёрдая рука…
Тут на кухне рявкнула хозяйка, и Фета с извинениями упорхнула прочь.