Северяне
Шрифт:
– Почему молчишь? – продолжала настойчиво Черная. – Иль испугался? А говорили еще, что ты храбрый воин из степного Засулья. С кочевниками дрался не однажды!
Всеволод насторожился:
– Как, тебе и это ведомо?
– И это, – зло ответила княжна, – шила в мешке не утаишь!
– Но от кого узнала, от дружинников?
– Нет, не от них. Мне батюшка сказал, что ты назвался поселянином с Засулья.
– Князь? – испугался юноша. – И ты сказала ему, кто я на самом деле?..
– Конечно, не сказала, Всеволод. Сама не знаю почему, но не сказала, кто ты.
Он пристально глядел на Черную. «Знает княжна, что я холоп, и мне не место в княжеской дружине. Но молчит, хранит мою тайну. Хочет помочь мне добыть и славу ратную, и волю, и почет». Да, теперь пожелай она – и взвился бы он в небо, быстрой птицей понесся над землей! Он ей покажет, на что способен настоящий витязь! Любую ее просьбу выполнит, любое желание!
– Давай перстень, княжна! – воскликнул он. – И будь спокойна, я пронесу его через леса, через болота! Миную все хозарские заслоны! А утром приведу князя Олега со всей дружиной! Ты правильно задумала. Единой силой наверняка мы разгромим ворога…
Когда они подъехали к Наддеснянским воротам, Черная дала знак остановиться.
– Я провожу тебя до самой Десны, – тихо сказала она, – там и Сокола тебе отдам.
– Зачем, княжна? – удивился Всеволод.
– Я вернусь домой пешком, а тебе он нужен будет. В дороге будешь пересаживаться с одного коня на другого. Так быстрей доедешь. Во весь опор скачи. Только бы поспел ты к утру воротиться с князем Олегом и его дружиной.
Они уж тронулись было в путь, но княжна, что-то вспомнив, придержала Сокола:
– Еще хочу тебе поведать вот что: отныне, Всеволод, ты вольный человек. И ты и отец твой Осмомысл.
– То князь сказал? – обрадованно встрепенулся Всеволод.
– Я так говорю, – твердо ответила Черная, – а если я сказала, то так тому и быть. Князь сделает, как я хочу!
Всеволод потрясенно молчал. Хотя и мало был знаком он с жизнью, но из рассказов знал, что счастье – редкий гость у подневольных бедняков. Иные, век прожив, его не встретили. А тут оно свалилось, будто с неба, нежданно и негаданно. Теперь бы впору взвиться в облака! Молнией блеснуть на быстром скакуне во мраке ночи!
– Пусть берегут тебя боги, княжна, – проговорил он дрогнувшим голосом, – за доброту твою жизни не пожалею. Птицей лететь буду и приведу к утру князя Олега со всей дружиной!
Он пришпорил и вздыбил Вороного…
XXXII. ЛУЧШЕ СМЕРТЬ, ЧЕМ ПОЛОН
Черная скрыла от князя, куда и зачем отправила Всеволода.
На рассвете проводила отца не до стен окольного града, а лишь до ворот, что вели из княжьего двора в острог. Она долго не задержалась. Прощаясь, обняла князя, крепко прижалась к нему и прошептала:
– День и ночь буду молиться за нашу победу, батюшка, да хранят вас боги…
Потом постояла, послушала, как угасают за стенами последние звуки разбуженной ночи, осторожного движения уходящих воинов, и, понурившись, ушла в терем.
Какая-то гнетущая тоска легла на сердце, неясная тревога охватила ее, казалось, где-то совсем близко таилась, подстерегала ее опасность.
У входа ждал ее начальный муж. Ничего не сказав, он проводил княжну наверх, дошел с нею до опочивальни. Когда Черная вошла туда и закрыла за собой дверь, он постоял немного, прислушиваясь к тишине, и осторожно, чтобы не нарушить покоя девушки, спустился вниз по лестнице.
Хотя уже был поздний час, сон не шел к княжне. Не раздеваясь, подошла она к мягкому креслу, устало опустилась в него и еще глубже погрузилась в свои думы. То переносилась мыслями в окольный град, к тому месту, где началась уже, наверно, опасная вылазка, то думала о Всеволоде: удалось ли проскользнуть ему через вражьи заслоны? Где пробирается он в лесных дебрях, в поисках пути на Ольжичи? Старалась понять, почему охватывает ее все больше незваная, непрошеная тоска, холодной рукой сжимающая сердце… Черная хотела было позвать няньку, но вспомнила: поздно сейчас, старушка, видно, спит, и пожалела будить ее. Но и одной уже невмоготу оставаться здесь. Так тоскливо было на душе, что хотелось закричать, чтоб разорвать гнетущее безмолвие, увидеть людей, связать себя со светом, с жизнью.
Девушка поднялась с кресла, медленно приблизилась к окошку, растворила его настежь и глубоко вдохнула ночную прохладу. В комнату донесся тихий шорох листьев, легкий ветерок пробегал по ветвям, протянувшимся к самому терему. Она ощутила укрытый ночной темнотой, бессловесный, но полный жизни мир. Вот стоит он, красавец могучий дуб. Он не спит, а говорит с ней шелестом темнеющей листвы, шепчет что-то ласковое, доброе и, кажется, радуется тому, что не один он, а с нею…
С ночной Десны веет свежим холодком. Неугомонно вперед и вперед бегут ее светлые воды и будто влекут за собой мысли княжны далеко-далеко отсюда. Она тянется всей душой к зеленым лесам, к текучим водам, то бурным, то тихим и убаюкивающим. Тянется к ним, как росток к живительному солнцу… Уселась на подоконник, мысленно увидела тропы, которые вели ее когда-то по склонам Болдиных гор на душистые задеснянские луга… Хорошо было там, в кругу милых подружек! Милана созывала на праздники всех зареченских девушек. Как весело кружились они в танцах, пели веснянки, играли в прятки, перекликаясь, вздрагивая от радости и страха, что тебя найдут и схватят ловкие девичьи руки! А набегавшись, выходили на опушку рощи, собирали цветы, садились в круг и плели венки, пестрые, яркие, свежие…
Где они сейчас, девицы красные? Бежали с родными в чащи лесные, а может, стали полонянками хозар, терпят позор и надругательство на истоптанной злым ворогом земле? Где Милана, подружка любимая? Как живет она с ладом своим? Неужто не спаслась от хозарской неволи? Неужто не оповестили их вовремя княжьи гонцы? Не должно так быть. Младан, ее муж, силен и храбр. Не позволит над ней глумиться: либо в острог отвез под защиту стен, либо в леса, в дебри непроходимые, а сам пошел сражаться в ополчение…
А она, Черная, не спрячется теперь. Ее судьба решится здесь, на ратном поле, под стенами града… Неведомо, как решится…
И страшно и горько на душе. За что карают ее боги?
Почему так немилосердны к ней?
Как непонятно создано все в мире. Одни страдают оттого, что появились в нем без красоты телесной, другие потому, что красота их слепит глаза. Так кто же тогда счастлив? Те, что облюбованы судьбой? Кто занял в жизни золотую середину? А может быть, счастливых вовсе не бывает, а счастье только призрак, мечта, к которой все идут неведомыми бесконечными путями? Кто-нибудь же достигает счастья? Да только пути-дороги у людей разные: у одних – торные, прямые, ровные, у других – ненадежные, зыбкие, извилистые, невесть куда ведут, а то и в трясину заводят…