Чтение онлайн

Не ради чинов и наград, ради спасения отечества.

В армии хорошо развита сеть стукачей. Свои стукачи есть у особиста и у замполита. Замполиту нужно знать, что происходит в части раньше особиста, чтобы принять меры и не допустить выноса ссора из избы.

Стукачи не только среди солдат, но и среди офицеров и это грустно.

Солдат через два года уволится, а офицерам всю жизнь служить с этими и делать вид, что не понимают, кто они. На офицеров можно давить ссылкой на Новую Землю. Вообще многие из них мало эмоциональны и закрыты из-за страха перед доносами, а не потому, что тупые. К этому их приучило еще училище.

В тот раз, когда у нас был разговор о наркомане Пете, особист между прочим сказал мне что люди, которые с ним связаны, знают ключевую фразу, что-то вроде: 'Как на счет халвы, матрас', если услышу ее, ничего не надо делать, просто надо знать, это 'наш' человек. Не думал, что услышу ее от офицера. Один лейтенант обронил эту фразу, в разговоре со мной. Мы в штабе сидели, я – посыльным, он

– дежурным. Послышалось? Нет. Точно она. Лейтенант вставил ее в разговор, никак не связывая с предыдущим и последующим. И продолжал говорить, как ни в чем не бывало. Я посмотрел на него. Лицо его нисколько не изменилось. Возможно, таким способом особист хотел показать 'какая могущественная у него сеть'. Стукачей награждают и облегчают им условия службы. После приказа об увольнении тридцать дембелей уезжают не все вдруг, а партиями в течение двух месяцев.

Стукачи едут в первых рядах, затесавшись среди воинов-отличников. Не представляю себе, что стучать может какой-нибудь сержант. По-моему, это невозможно. Засвеченных стукачей переводят в другие части. Это всем известно. Поэтому к каждому вновь прибывшему в часть не новобранцу солдаты относятся с осторожностью.

Прошло три месяца как я служу в дивизионе. Утренний развод. Плац.

Вокруг одинаковые шинели и шапки. Командиры что-то бубнят – отдают рапорта. Смотрю в гороховую шинель на спине впереди и думаю, неужели это правда, неужели все это со мной? Не верится. Вплоть до весны я надеялся, что вот-вот поджелудочная моя не выдержит солдатской пищи, и меня комиссуют. Посмотрим, что же тогда скажут эти умники из горвоенкомата, которые отправили меня сюда.

Но поджелудочная меня совсем не беспокоит, и я забыл про нее. А после полугода службы мысли мои изменились: 'надо же, вот, сколько уже прослужил'. И только скучаю по дому. Если курю один в туалете, то концом горящей сигареты выписываю на кафельной плитке цифры оставшихся до дома часов и минут. Цифры настолько бледные, что кроме меня, их никто не рассмотрит. Записи эти делаю не ежедневно, а как получится. Приятно прийти через четыре – семь дней и ощутить, сколько уже отвалилось. Особенно приятно, когда меняется порядок числа.

День в дивизионе похож один на другой. В первое время муштра на плацу. Два раза в неделю три часа занятий в помещении. Пишем конспекты о роли партии, о строительстве вооруженных сил, зубрим уставы. Для этого в казарме есть ленинская комната, вся завешанная плакатами и лозунгами. На окнах красные шторы, на полу – линолеум.

Здесь даже акустика другая. В углу огромная белая голова Ленина без туловища, как на железном рубле.

Оказывается, до 30-х годов советская армия строилась по милиционному принципу. То есть люди служили в том же районе, где жили. Это такой важный момент, а я узнаю о нем впервые. В школе об этом не говорили. При милиционном принципе красноармейцы могли задуматься в иных случаях: служить ли родине – подавлять крестьянские восстания в своем уезде, участвовать в продразверстке или защищать крестьян и рабочих своего края, области. Партия решила покончить с этим безобразием. Лучше использовать войска как наемников. Латышскими стрелками бороться против тамбовских крестьян, а тамбовскими солдатами против костромских крестьян и так далее.

Много времени уходит на хозяйственные работы в казарме, на территории дивизиона и на зоне, в боксах с тягачами.

Ходим в наряды. Особенно хорош наряд по столовой, который выпадает группе каждые пять дней, потому что всего групп – пять.

Каждую субботу парково-хозяйственный день. Сначала моем полы с мылом. Вообще их моют ежедневно, но в субботу особенно тщательно.

Если официального мыла нет, его берут из ближайшей тумбочки. Весь кусок строгается ножом в таз. Потом наливают воду и взбалтывают щеткой до появления густой пены. Намыленный пол смывают чистой водой. После того, как он высох, пол нужно натереть 'Машкой' – это специальная швабра, на конце которой закреплен полутораметровый, толстый ствол сосны. К стволу прибиты в ряд щетки. Тяжесть ствола обеспечивает хороший нажим на щетки. Некоторым сержантам нравится пол, натертый в 'шашечку'. Тогда его приходится натирать щеткой на ноге, смежные участки в разных направлениях.

В субботу, после подъема мы идем трясти одеяла на воздухе, за казармой. Это называется труской постельных принадлежностей: 'Выходи на труску одеял!'. Одеяла темно-синие, с тремя полосками для ориентации, где ноги. С торца у казармы нет окон, мы стоим и курим, накинув одеяла на головы, как Билл из Гайдаевского 'Вождя краснокожих'. Трясем одеяла, если вдруг появляется сержант или офицер.

Летом, во время труски на стене казармы в лучах раннего солнышка сидит неуклюжая ящерица. В Подмосковье ящерицы исчезают, когда протягиваешь руку, а эта не боится. И потом московские меньше и тоньше, чем архангельские. Провел пальцем по спине – не убегает.

Взял в руки – холодная, длиннее ладони. Вдруг она опомнилась и куда-то затопала, оставив мне свой хвост. Хвост некоторое время вилял из стороны в сторону, пока не умер от апоплексического удара.

Зимой много работы со снегом. Расчищаем плац, дорогу у казармы и на зоне перед боксами. Остальные дороги за час очищает ЗИЛ-машина.

Наваленные сугробы выравниваем и подрезаем лопатой. Получаются ступени или полки. К концу зимы сугробы у плаца вырастают с этаж.

Зимой морозно. Градусника нигде нет, но ветераны говорят, если стоит туман на площадке, значит больше тридцати пяти. А я почему-то думал, что туман связан с незамерзающей речкой в полукилометре от площадки. Она так резва, что не замерзает зимой. Однажды зимой нас заставили собирать в ней опарышей – личинок, для рыбалки. Кто-то из окружного начальства порыбачить захотел. Один солдат вынимает вилами водоросли со дна и бросает их на снег. А другие стынущими пальцами копаются в них. Опарышей складываем в бутылку. Постепенно ее горлышко покрывается льдом, и отверстие становится все уже и уже.

Трубы везде старые. В сушилке на батареях стоит десяток хомутов.

Красноармеец Сашка – сантехник отморозил себе щеки. Что-то там прорвало, он полез ремонтировать, а потом мокрый пробежался от колодца до казармы.

Вообще серьезных обморожений у нас не было. Чаще всего страдает кончик носа, если больше сорока и ветрено. Десять минут на улице и он красный. А для специальных работ нас экипируют особенно тепло.

Специальные утепленные штанишки, меховая куртка, рукавицы с мехом внутри, на ногах валенки. А других солдат я видел с вязаными масками на лице, только глаза открыты.

Зимой одна из главных позиций, которая ежедневно докладываются наверх – температура в казарме. Она не должна падать ниже, кажется, восемнадцати градусов. Если где-то прорывает трубу, температура опускается. Иногда до двенадцати, а ветераны рассказывали о пяти градусах и сне в шинелях и под дополнительными матрацами. Бывает, что замерзает вода в туалетных кранах. Не поворачивается вентиль.

Влез мизинцем, а там лед.

Большинство солдат в дивизионе живут по общему распорядку. Но в любой части есть должности или теплые места, где служить спокойнее, часть времени или полные сутки тебя никто не дергает. К ним относятся: котельная, дизельная, подсобная ферма, продсклады, КПП, киномеханик, завклубом, хлеборез, каптерщик, телефонист, почтальон, строевая часть. Естественно все стремятся в такие места.