Чтение онлайн

Вся эта мистика «нового века» [37] – дерьмо собачье, дешевая болтовня. Если ты вообще можешь чему-то молиться, молись медицине. Только не надо обманываться по-ребячески. Для этого ты слишком стара.

– Сама катись в задницу, – сказала Шейла.

В годы любовных игр уяснила одно: никогда не гадай, как оценишь игру, лежа после нее в постели. Это своего рода грех перед временем. Надо сосредоточиться на текущем моменте, а потом осмысливать последствия. Иначе гарантирована неудача – попытаешься перескочить через пропасть, и проскочишь само событие.

Дверь открылась. Да, сейчас доктор ее осмотрит. Но какую из них он увидит?

– Мне надоело быть мэром, – сказал Зак.

– Ну, так больше не переизбирайся.

– Это нехорошо. Я обязан перед твоим и своим отцом. Они сделали меня мэром, а я должен сделать так, чтоб они, даже мертвые, одобрили моего преемника.

– Не говори того, что собрался сказать.

– Слишком поздно, Морис. Я бумаги уже подписал. Знаешь, как последний осел, занимался всякими дерьмовыми делами, тогда как все это время мог взять себе заместителя, просто на случай, а подсказать никто даже не потрудился. Наверно, совет собирался назначить кого-нибудь из своих. Необходимости не возникало. До нынешнего момента. Поэтому ты становишься заместителем мэра и собственно мэром после моего ухода. Поздравляю.

Морис выхватил фляжку из кармана Зака.

– Видишь, что эта дрянь сотворила с твоими мозгами? Как я могу стать мэром, черт побери? А самое главное – зачем мне это нужно? Я отказываюсь.

Зак отобрал фляжку, надолго присосался.

– Если не согласишься, назначу кого-нибудь похуже. Сделаю мэром Холли, будь я проклят. Осчастливит избирателей.

– Холли вполне подходит. Будет расхаживать с тобой под ручку неделю-другую. Это гораздо больше того, чего ты можешь ждать от любой другой женщины.

– Это твое, – сказал Зак, вынув из кармана трубку и протянув Морису. – Кури. Через несколько дней станешь нашим Макартуром. [38]

Морис повертел в руках трубку, желая, чтоб Мерси находился на Филиппинах или хоть в Миссури. С другой стороны, Шейле, возможно, было бы приятно иметь мужем мэра, старающегося воскресить город, обреченный с самого начала. Может быть, она снова бы называла его «великим человеком».

– Черт побери, Зак, зачем ты так со мной поступаешь?

– А кто еще есть? Ты даже в гольф не играешь. Если работа тебе не понравится, не ходи на перевыборы. Останешься единственным мэром, пока не проголосуют за мое возвращение. Конечно, если передумаешь, твоя кандидатура бесспорна.

– Половина города считает, что я должен заплатить за избавление Мерси от всех проблем.

– Эта половина не голосует. Другая, фактически, тоже. В последний раз я получил двести голосов против одного. Сам против себя голосовал.

Морис вспомнил отца на балконе, курившего трубку, глядя на Мерси, погибавший быстрей его собственного рассудка.

– Оставь себе, – сказал он, возвращая трубку Заку. – Дома ими набит целый ящик комода.

– Наверно, я должен сказать спасибо. Приступишь к работе на следующий день после фейерверка.

– Не можешь удержаться от заявления, что уйдешь с шумом и громом?

– По правде сказать, – сказал Зак, допив фляжку, – вечером после шоу я ложусь в лечебницу. Там будет к тому времени тишина и покой.

На лице у врача возникло озадаченное выражение. К тому же он моложе нее. Можно поклясться, что предпочел бы Шейлу Первую.

Мысли кружились с ужасающей скоростью. Ясно, надо успокоиться, приготовиться и к худшему, и к лучшему, не думая о дальнейшем, к примеру о том, что будет делать по пути домой, смеяться, плакать или вовсе не реагировать. Но именно об этом она и думала, пытаясь перепрыгнуть через докторский стол и выскочить в дверь, прежде чем прозвучит слово и будет объявлен диагноз.

– Спасибо, и никаких спасибо, доктор. Пока.

Однако событие приближалось.

Он открыл рот. До чего ровные зубы.

Он медлил. Хороший или плохой признак?

На стене висело изображение человеческого тела. Скольких оно пережило пациентов? Какие песни любили умершие? Какую музыку не удалось услышать пещерному Колтрейну, не знавшему роскоши саксофона и тем более студии звукозаписи?

Доктор пролистал свои записи и, кажется, удивился, что она улыбается. Забавно: она всегда умела держать себя в руках. Теперь улыбка застыла, как на написанном Морисом портрете, но время не остановилось. Озадаченное выражение не сходило с лица доктора. Он еще не привык говорить то, что готовился сказать.

Четвертое июля приближалось, как не совсем желанный гость, до прибытия которого остается всего один день.

Мало кто спокойно спал в ту ночь, без конца толкаясь локтями, плечами, елозя ногами, отвоевывая себе больше места в постели. В спальнях до рассвета светились телевизоры. Никакого секса – город охватила неэротическая лихорадка. У кошек прекратились течки. Птицы чирикали, но не пели.

Со временем все на несколько часов успокоились, каждый, кто значился в телефонном справочнике, видел свои сны. В этих снах, вместе взятых, открылись объединенные общегородские желания и поступки, не одну неделю занимавшие горожан. Десять тысяч отдельных деталей сливались в составленную из выпиленных лобзиком кусочков головоломку Иеронима Босха. Так сон Мерси воскрешал память Мерси, если не тело.

Во сне Джо Френцеля его жена занималась сексом с мэром, который потом пил шампанское из ее туфли, танцевал, украсив голову цветами, срывая и расшвыривая их во все стороны.

Муж Беверли Оплак спал с еще замужней Мерси, которая вновь заселила город незаконными детьми мистера Оплака, и с тех пор он вечно требовал с Беверли средств на их содержание.

Джордж Кимак во сне оставался один не потому, что жена его умерла, что ей еще предстояло, а потому, что наложила на него заклятие, превратив в импотента, что уже случилось.