Чтение онлайн

— В речке, — честно ответил я (на вранье сил не осталось). — В Ганговом притоке…

— М-мать!..

Честное слово, я не понял, что он хотел этим сказать.

…Странный сон.

Будто стою я перед знаменитым барельефом "Харихара-мурти". Тем, где у изображенного бога левая половина тела держит раковину и диск — символы Опекуна Мира, а правая — трезубец, четки и расколотый череп, символы Разрушителя.

Стою, любуюсь, преисполняюсь благоговения…

И кажется мне: смотрит бог через мое плечо, да еще так пристально смотрит! Я поворачиваюсь, а за спиной у меня другой барельеф: "Ганга нисходит с неба на землю". И хотите верьте, хотите нет — губы у Матери рек, текущей в Трех Мирах, шевелятся! Я по губам читать не мастак, да и вообще: где это видано, чтоб во сне за говорящими богами подсматривать?!

Хочу проснуться и не могу.

Только и слышу далеко-далеко, еле различимо:

— …не угомонится. Кому месть не суждена, тот месть детям передает. Сам знаешь, Опекун…

Тут я и проснулся.

Все.

…опоздал.

Я, Опекун Мира, опоздал!

Этот упрямый мерзавец, эта панчалийская Дубина вместе со своим кривоглазым ятудханом, по которому Добрую сотню лет плачет пекло… они уже стояли у алтаря. И я краем уха уловил лишь эхо сакраментальной формулы, последнего оружия смертных крыс, загнанных в угол клыкастыми обстоятельствами, оружия, которым небесные мамы пугают маленьких богов:

— Если есть у меня хоть какие-то духовные заслуги…

Проклятье! Этого я не учел! Падение столицы панчалов, разгром войск Друпады и публичный позор самого Панчалийца, вынужденного склониться перед Грозным и Брахманом-из-Ларца… Что еще?! Ах да еще плодородная Ахиччхатра, стратегически бесценная провинция, которую пришлось отдать Дроне в кормление! Страдания последнего времени добавили Друпаде изрядное количество Жара. Вон какой орео-лище светится, пожалуй, что и хватит…

Впрочем, поглядим, сколько детишек-мстителей он запросит у судьбы и нет ли у меня возможности направить обряд в иное русло.

Лжебрахман Яджа как раз хлопотал у глиняного сосуда с освященным маслом. Я принюхался и грязно выругался про себя. К сожалению, освящено было масло самым что ни на есть подлинным брахманом, с соблюдением ритуала, и придраться было не к чему. Тогда я торопливо принялся изучать сперва алтарь, а потом ятудхана с раджой. Вдруг в суматохе забыли уложить волосы в "Раковину-Капарду", пренебрегли омовением ног, ошиблись в тембре произнесения мантры, упустили какую-нибудь мелочь в обустройстве молельного места… Нет! Чисто! Ни лазейки, ни малейшей щелочки, в которую бы я сперва сунул кончик мизинца, а там бы и влез целиком, во всем величии и гневе.

Увы мне! Колдун-страхолюдина знал Черную Яджур-Веду назубок, и в стенах его обряда отсутствовали бреши.

Мне оставалось одно- кусать губы и ждать.

Ждать случая.

Оба участника моления выглядели безукоризненно в любых отношениях: причесаны, омыты и умащены, украшены гирляндами из мелких цветов бильвы, от запаха которых меня мутило… Да и время проклятый Яджа выбрал наилучшее — те густые сумерки, что наступают по прохождении первой трети ночи, за исключением начальных восьмидесяти мгновений.

Этот час от века установлен для бродящих по желанию якшей, гандхарвов и ракшасов, а также для свершения тайных молений.

Чтоб тебя Кобылья Пасть всосала, ятудханище… Алтарь напоминал собой перевернутый лотос с удлиненными лепестками. На каждом лепестке в окружении узоров "плетеные венки" и "драконов зуб" изображались ездовые животные суров: гусь Брахмы, крыса Ганеши, павлин Княжича-Полководца, баран Агни, бык Шивы… Моего орла, простоватого гиганта-обжоры, там, разумеется, не было! Вдобавок над крайним лепестком, где красовался белый бык, сгущалось видимое лишь божественным зрением облако, и в багряно-синей глубине его смутно проступал трехглазый лик.

Ну ему-то, ему-то что здесь понадобилось?! Я обругал себя за истерику и тихо отступил в тень, — стараясь не привлечь к себе внимания Разрушителя. Уж не знаю, какого бхута Шива вздумал понаблюдать за обрядом Панчалийца — но связываться с Синешеим я не собирался.

Оставалось надеяться, что скоро ему надоест. Оргий не предвидится, похорон — тоже, а остальное Шиве не по вкусу.

— Где твоя супруга? — хрипло спросил Яджа-ятудхан, продолжая делать пассы над дощечками для добывания огня и сосудом с жертвенным маслом.

Изуродованная рожа колдуна шла пятнами, странно напоминая закат в горах Виндхья.

— Сейчас приведут. — Друпада отрешенно наблюдал за действиями своего лжебрахмана. — Уже послал…

Почти сразу в коридоре прошелестели шаги, и робкие пальцы заскреблись в дверь.

— Привели? — с нетерпением крикнул Панчалиец.

— О великий раджа… — донеслось снаружи. — О гордость кшатрийского рода…

— Короче! Где моя жена?!

— Супруга великого раджи сообщает, что уста ее намазаны ало-сиреневой помадой, по восемь золотых за гороховый стручок, а тело умащено чистыми благовониями, также она объявила, что страдает головной болью и не готова для немедленного обретения потомства. Посему просит отменить обряд и обождать еще немного ради благоприятного исхода дела!

Лицо Друпады исказилось гневом. Кулаки-кувалды судорожно сжались, белея костяшками, словно Панчалиец душил воображаемую супругу, но один-единственный взгляд Яджи приковал раджу к месту.

— Когда алтарь возведен, а яджус произнесен устами сведущего в тайнах, почему бы и не осуществиться моим желаниям? — сквозь зубы процедил ятудхан, и его тощая мальчишеская фигура вдруг натянулась стальной струной. Звонкий хлопок в ладоши, гортанный выкрик — и вновь Яджа стоит над сосудом с маслом, как если бы ни на минуту не отрывался от своего занятия.