Сеть для Миродержцев
Шрифт:
Впрочем, стада диких буйволов, измученных жаждой, до сих пор уходили в низины из горных дебрей искать воды, а павлины в жаркий полдень забывали клевать древесных змеек, когда те подползали излишне близко, прячась в тень под цветастыми хвостами.
Зато открытый колодец на главной деревенской площади исправно снабжал женщин водой, и это было так близко к счастью, как только возможно.
Вода летом, крыша над головой в дождь, мычание редких коров в стойлах… счастье, конечно же, счастье!
— Сегодня я расскажу вам… — повторил пандит, набирая на кончик пальца самую малость священного пепла и подновляя знак на лбу.
Тишина.
То ли старый рассказчик сегодня был не в духе, раздраженно перебирая засаленную ветошь историй и отбрасывая одну за другой, то ли память начала изменять хозяину.
Последнее казалось невозможным.
Люди, собравшиеся перед домом пандита, стали переглядываться. День вымотал всех до предела, рисовые поля и огороды требовали человеческого пота чуть ли не больше, чем воды. А половина мужчин испокон веку числилась в лесорубах, чей труд — вернее, его тяжесть — вошел в пословицу у всех племен по эту сторону Скотьего Брода. "Муж-лесоруб женке что труп!" — говаривали острословы, приглушая голос, едва поблизости оказывался кто-нибудь из упомянутых "трупов". Шутки шутками, женки женками, а мозолистый кулак приветит похлеще обуха! Раз в два месяца к знакомым просекам приезжали бородатые анги на тягловых слонах-тихоходах, увозили подготовленные к продаже бревна и смолу дерева амратаки, платили оговоренное. После расчета наступала ночь всеобщего гуляния, и все начиналось сначала. Другой жизни эти люди не знали: кетмень и топор, опостылевшие сорняки и щепки в лицо… рождение, работа, продолжение рода, погребальный костер — и вновь колесо бытия скрипит на изученном вдоль и поперек пути.
Одно слово — шудры.
Хорошо хоть не чандалы-псоядцы, ибо какой купец возьмется торговать лесом, который валили топоры неприкасаемых! Труд чандал ценился дешевле пареных фиников-гнильцов, и лишь в определенные дни можно было приобрести бревна у лесорубов-отверженных, чтобы после освящения использовать для возведения нежилых сооружений — амбаров, конюшен…
Радуйся, шудра, грызи кость, брошенную ласковой судьбой, и надейся на лучшее!
Другая жизнь (или хотя бы ее призрак) возникала лишь вечерами, когда усталые сельчане собирались вокруг своего пандита. Там, в этой жизни-маре сходились грудь в грудь боги и демоны, Земля выныривала из адских пучин на клыке Вепря-Варахи, и стрела Шивы вдребезги разносила Троеградье — творение великого зодчего Майи-асура, там все было величественно и грандиозно, там мудрецы проклинали Миродержцев, мчались по путям сиддхов хрустальные колесницы, а аватары Вишну-Опекуна раз за разом спасали Вселенную, о, там…
Про коварных бхутов и ракшасов-людоедов рассказчик и не заикался. К чему, если полгода назад лесорубам пришлось топорами и дубинами отбиваться от голодной суки-ракшицы, а бхут-трясинник буквально на днях пытался завести в болото младшего сына Деви-коровницы, но мальчишка оказался хитер и успел хлестнуть искусителя веткой дикой яблони!
О повседневности не рассказывают по вечерам.
Это интересно не более, чем история о зеленых бобах, сваренных в подсоленном кипятке, — хотите послушать, чем следует разговляться после поста в середине каждого месяца? Не хотите? Жаль, а то мы бы рассказали… Берутся бобы, чистятся, варятся, поливаются кокосовым молоком или топленым маслом…
Куда же вы?.. Мы только начали…
— Сегодня я расскажу вам о Великой Кали, — вместо повести о бобах наконец возвестил пандит, плотнее заворачиваясь в длинный шарф, хорошо послуживший еще его отцу. — О неистовой богине отваги и насильственной смерти, рожденной из пурпурно-бело-синего сияния Троицы на погибель демонам. Я расскажу вам о Кали Страшной, Кали-Неумолимой, Кали-Убийце, о тысяче ее рук и ездовом льве, о тьме взгляда Великой и о красоте ее, которая острее лезвия топора Рамы, Палача Кшатры… Да, сегодня я расскажу вам о ней.
Рассказчик повел костлявым плечом, и юный внук пандита рысью кинулся в дом. Через минуту он выскочил обратно, неся маленькую бронзовую статуэтку и венок жасмина. Поставил статуэтку на деревянную арку высотой в локоть по левую руку от молчащего деда, трепетно опустил цветы к подножию арки и вновь смешался с толпой.
В сумерках статуэтка казалась танцующим пламенем, и в руках-языках грозно мерцали крохотные искорки: булава, копье, меч, плеть…
То, чем убивают.
Сельчане застыли в ожидании, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Носатый детина за спиной пандита легонько огладил ладонями барабан-дамару, похожий на песочные часы, и глухой рокот спугнул сумерки.
Впрочем, ненадолго.
Старый пандит воззвал к грозной богине, моля даровать ему вдохновение, а его односельчанам — прощение и милость, вскоре к нему присоединилась дюжина голосов, другая, третья… и долина огласилась громкими песнопениями, перекрывшими далекий вой шакальей своры.
— Бессмертие не суждено демонам, — начал пандит, откашлявшись, и слушатели сгрудились поближе.
…К концу рассказа, когда ночь уже полновластно царила над селением, а Кали-Неумолимая допивала чашу с хмельной гаудой, готовясь снести голову последнему демону из войска Махиши-Буйвола, у пандита стало на одного слушателя меньше. Мускулистый юноша в набедренной повязке угрем выскользнул из последних рядов и растворился во мраке.
Вскоре за ним последовал еще один юноша.
И еще один.
Великая богиня только начала праздновать победу, даря напутствие обрадованным богам, а шестеро слушателей — все как на подбор молодые крепыши — бесследно канули в ночь.
Последним исчез брахман-странник, который явился в селение на рассвете. За моление о будущем урожае. его досыта накормили и всерьез подумывали предложить остаться хотя бы на год. "Варна-Дхарма", Закон варм, запрещал шудрам изучение Вед и самостоятельное совершение обрядов, поэтому лучше иметь в деревне своего, прикормленного жреца, чем всякий раз ездить в ближайший город или обитель. Рождение, смерть, праздник или день скорби — свой жрец и словечко перед богами замолвит без обиняков, и все такое…
А странник просил у неба урожая наилучшим образом. По всему видно, добродетелен и искусен. Если ячмень-просо и впрямь уродятся на славу, значит, мольбы брахмана льются прямо в уши Локапал. Тогда можно выстроить страннику хижину и отдать в жены подходящую девицу. Если же нет… Ну что ж, мир широк, а мы не обеднеем от прокорма лишнего человека.
Духовные заслуги, как говорится, котомку не тянут.
Лишний человек отлепился от ствола пальмы, ковырнул землю концом длинного посоха и зашагал в темноту.
Дамара рокотала в спину.
И рой светляков клубился вокруг брахмана, словно десяток-другой любопытных зеленых глаз.
…Мы уже успели как следует натереться кунжутовым маслом и приступить к разогревающему массажу, когда в Святое Место явился он.
Мой напарник вовсю топтался по мне, пятками и пальцами ног заставляя тело превратиться в тыквенную кашу. Словно пестик в ступке, растирая зерна усталости и онемения. До рук дело дойдет позже, а потом мы поменяемся ролями. Ох и поменяемся! Не зря меня все-таки зовут Силачом, а основы массажа "Ужичиль" лучше меня знает, пожалуй, только Учитель Отваги.