Чтение онлайн

Ох, чую, что это никакое не ласковое словечко, и спрашивать даже не хочу, но любопытство все равно взяло свое.

— Ну и что это значит?

— Маленькая сопливая девчонка, — охотно пояснил он, и с трудом сдерживаемый смех зажег его взгляд.

— То есть ты меня малявкой сейчас назвал?

— Ну, если в твоем мире…

Он не договорил, потому что в этот момент я позволила немного вольности внутренним чертятам: выложила на тесто пару ягод и полила их медом, а потом подхватила сладкую, стекающую с ложки нитку пальцем и облизала. Да-да, это сто раз разыгранный в кино прием, но Рогалик-то об этом не знает? Хотя, в этих их «Шипах» наверняка и не такое вытворяют. Возможно, мои попытки разыграть соблазнительницу выглядят просто смешно?

Кадык моего рогатого мужа резко дернулся, он медленно отложил в сторону орехокол и наблюдал за тем, как я слизываю с губ остатки меда. Не похоже, что ему смешно. А мне тем более — снова сама себя загнала в ловушку.

— Орехи. — Я прокашлялась, чтобы хоть как-то напряженную тишину. — Не отвлекайся, дорогой муженек.

— То есть ты сейчас не нарочно меня дразнила? — Его голос стал соблазнительно мягким: хоть глаза закрывай и слушай. — Маа’шалин, не думаю, что мы так уж сильно отличаемся, чтобы я не распознал твои намерения.

— Ты же первый начал. — Попыталась защищаться я.

— Конечно, я начал. — Граз’зт и не думал отнекиваться. — Но я и не скрываю, что мне нравится тебя дразнить. Напомни, я уже говорил сегодня, что твой румянец меня невероятно заводит? Потому что если нет, то это непростительная оплошность с моей стороны.

Хорошо, что между нами тяжелая деревянная столешница на каменном остове, потому что создается хоть видимость преграды.

— Подай-ка мне миску с орехами, муженек, а то с тебя никакой помощи. — Никогда в жизни мне не было так тяжело взять себя в руки.

Он наклонился через стол, подвинул посудину с десятком ядрышек, но, когда я потянулась в ответ — поймал мое запястье. Его ладонь на моей руке обжигала.

«Это была очень плохая идея, Семенова, самая дурацкая из твоих идей. Вот увидел бы он тебя настоящую — перекрестился бы, наверное. Потому что если крылатая принцесса здесь замухрышка, то что тогда говорить обо мне?»

Мне вдруг стало тяжело дышать. На грудь словно камень положили: ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Маа’шалин. — Голос Граз’зта стал приглушенным, лицо стало расплываться. — У тебя зеленые глаза? Светлые волосы? И… такие рыжие точки на щеках?

Что? Рыжие точки?

— Веснушки. — Мне все-таки удалось сделать вдох. — Это называется веснушки.

Наши взгляды в унисон опустились вниз, на сцепленные руки: черные вензеля на моих запястьях стали темнее и, словно змеи, поползли вверх по коже.

— Я… становлюсь человеком? Это порча? — Я сглотнула, но горло словно зажали в тиски.

— Маа’шалин, дыши!

Он в один прыжок перемахнул через стол и поймал меня до того, как я упала.

— Дыши, просто дыши. — Граз’зт осторожно надавил мне на грудь, прижал к себе, убаюкивая, как ребенка. — Вдох-выдох, дыши.

— Ты видел? — Я попыталась улыбнуться. Ведь мечтала, чтобы он увидел меня настоящую, а теперь, когда порча начала отравлять мою жизнь, до чертиков страшно, что Рогалик больше никогда не посмотрит на меня, как раньше. Только с брезгливостью.

— Мне нравятся твои веснушки, Маа’шалин. — Он так смешно произнес это слово, что я даже наскребла силы на улыбку. — Не смей уходить, ситти, я твой муж и я запрещаю тебе, поняла?

Понемногу, но я пришла в себя. Правда, мы так и сидели с Рогаликом на полу: я у него в объятиях, стиснутая, словно самая большая драгоценность в мире, укрытая от всех невзгод. Правду говорят, что все познается в сравнении. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой защищенной. Как будто о сильные плечи моего мужа разобьется каждая, даже самая большая беда.

Охо-хо, называть его мужем становится непозволительно приятно.

— Кажется, уже все прошло, — сказала я, немного погодя, когда поняла, что еще немного — и просто провалюсь в сон.

Граз’зт взял мою руку, внимательно осмотрел: черные орнаменты вернулись на место, разве что теперь они стали чуть ярче.

— Не больно? — В оранжевых глазах Рогалика плескалось неподдельное беспокойство.

— Нет, почти нет.

На самом деле ощущения были тем еще «удовольствием». Кожа до сих пор горела так, словно по ней прошлись паяльником. Рисунка уже не было, но я физически ощущала каждую ветку шипастой лозы, которые еще минуту назад были на моей коже. Как будто они все еще были там, но теперь внутри меня.

— Врать ты, Маа’шалин, совершенно не умеешь, — мягко пожурил Граз’зт и прикоснулся губами к внутренней стороне моей ладони. Осторожно, как будто боялся, что и это невинное касание может причинить мне боль.

Он выглядел таким трогательным в этот момент: крепкий сильный мужчина, осторожный в своем желании не испортить этот странный момент близости. Я поддалась к нему, наплевала на голос разума, который как заведенный твердил, что я уже почти увязла в этом красавчике, притронулась подушечкой пальца к его длинным светлым ресницам. Мягкие.

Граз’зт распахнул глаза, чуть сильнее жаль пальцы на моей запястье.

— Ты не посредственность, Маа’шалин, — сказал он неожиданно тихо, как будто говорить громче ему было нестерпимо больно. — Ты просто маленькая лгунья.

— Предпочитаю называть это здоровым прагматизмом, — отозвалась я. Впервые в жизни мне не хочется выцарапать глаза за то, что меня обвиняют во вранье.

Рогалик покачал головой, оскалился в некоем подобие хищной улыбки.

— Дать бы тебе по заднице за этот твой «прагматизм», но, боюсь, с учетом тех восьми раз, что еще остались, я начну остерегаться даже собственной тени.

— Мне нравятся мужчины, которые не недооценивают врага, — подражая его оскалу, повторила я.

Получилось, наверное, смешно, потому что Граз’зт хоть и пытался сдержаться, но все равно расхохотался. А я охотно рассмеялась в ответ. Возможно, завтра со мной снова случится что-то такое; возможно, завтра я вернусь домой. Или почему завтра? Сегодня? Через минуту? Вот сейчас, если случайно закрою глаза…

Но ничего не произошло, и я с облечением выдохнула, потихоньку наблюдая за тем, как этот здоровенный рогатый демон смеется над моими несмешными шутками. И выглядит таким искренним, что сердце щемит.