Чтение онлайн

— В общем, лицо она вроде рассмотрела. Я хочу ей предъявить фото.

— Понятно. А чего та девушка в твоем саду делала?

— Ко мне шла на свидание.

— Ну, ты ходок! Правильно Веерка тебя бросила.

— Эх, если б она насовсем бросила и не появлялась в моем доме!

— Ладно, бери.

Она сняла фотографию, державшуюся на кнопочках. Я поспешно (тяжело смотреть на это полудетское лицо, будто раздвоение личности начинается) спрятал ее в сумку.

— Да, кстати, это Верины босоножки?

Весь узелок я брать к ней не стал; вид у него был какой-то жалкий и … с м е р т н ы й. Но Наташа и так содрогнулась.

— Веру нашли?

— Нет, нет, только вещи. Так ее?

— Ага, — она отвернулась и всхлипнула. — В Лужниках на толкучке весной купила.

— Наташ, а у меня в доме могла быть какая-нибудь ее одежда, ну, запасная?

— Она не у тебя жила, только приезжала иногда к тебе. Я проверила, Котов просил: все вещи тут, в сумке или в шкафу. Кроме шелковых брюк и сумочки. Где ты нашел?

— В дупле дерева.

— Господи, вот ужас! А под деревом в земле…

— Нет, нет! Я сегодня утром все облазил, вековой дуб, корневище, что могилу невозможно вырыть. А вокруг ветвей сорока-воровка летает и бисер с блузки клюет. «Сорока-воровка» — так нашу Веру один тип назвал.

Наташа слушала зачарованно и вдруг спросила:

— Ты веришь в переселение душ?

Я почему-то не верил.

— Ну как же! — настаивала она. — Я слыхала, какие случаи бывают: в бреду больная говорит на чужом языке, ей не известном… или вообще на умершем языке.

Тут я напрягся и ответил:

— Если душа бессмертна во веки веков, то в ней заложена вся здешняя, земная информация, все знание, понимаешь? И всплывает оно в стрессовых ситуациях, на грани смерти.

Я говорил, а сам не понимал: чьи я слова повторяю? Свои? Из прошлой жизни?

— Так чего ж мы не знаем ни черта?

— Слишком тяжкий груз — психика не выдержала бы. Мы знаем, но до времени не помним, защитный механизм работает.

— Поэтому ты убийство не помнишь?

— Поэтому. Иногда мне кажется: я все вспомню и умру.

— Никогда не поверю, что мужик может от любви умереть.

— Так я ее любил?

Наташа усмехнулась с горечью.

— Лучше б ты не появлялся в нашей жизни.

— Это да. Но если я ревновал…

— Ничего ты не ревновал, у вас была нормальная связь.

— Что такое «нормальная связь»?

— Без трагедий и претензий друг к другу.

— Странно. Как у нас началось?

Однажды этой весной у подруг кончились деньги. «Ну, прям совсем!» И Вера поехала в центр продать или заложить свои золотые часики.

— Мировые! Вот этот режиссер подарил. — Наташа мотнула головой на пустую стенку.

— Который утонул?

— Ага. Ну, у них давно, зимой там что-то было.

Где-то ближе к вечеру Вера позвонила: «Освободи площадь». Надо думать, в этом пикантном плане подруги понимали друг друга с полуслова; и Наташа закатилась, по ее выражению, до поздней ночи к киношным знакомым. Вернувшись, застала Веру уже одну. Она была злая и весела одновременно. И деньги были.

— А часики?

— Вера продала их гораздо дороже, чем мы ожидали. Даже выпросила у него еще поносить.

— У кого?

— Не знаю. У часовщика или у ювелира. «Ну, я ему показала класс!» — так она выразилась.

— Такой класс, — мрачно добавил я, — что ювелир испугался и тотчас подсунул ее мне.

— Вольно ж было связываться, — бросила Наташа небрежно.

— Да разве я их виню? Себя, идиота. Связался с проституткой.

— Ну-ка пошел отсюда!

— Да я ж не про тебя. Прости.

— И про нее не смей.

— Она вымогала плату. Как это называется?

— Отстань!

— Наташ, мне необходимо разобраться, что у нас с ней было.

— Разобраться? Она из-за тебя погибла.

— Я хочу найти убийцу и истребить.

— Поздно! Я ее предупреждала, что вы все — свиньи. А она: любовь — единственное, что чего-то стоит в этом мире.

— Сколько стоит?

— У тебя не хватит.

— Денег не хватит?

— Чувств-с.

— А, так ее к Колпакову чувства влекли. Извини, я не подумал.

— А ты вообще о ней не думал — только о своей Цирцее.

— А она о драгоценностях. Что ж, мы друг друга стоили.

— Она-то умерла, а ты процветаешь!

— Не дай тебе Бог. Я все потерял.

— Наживешь! Вон какой ты зверь сильный.

Наташа вдруг резво рассмеялась и переменила тактику: притянула за шею меня к себе (я аж на колени упал), принялась целовать, ласкать с таким пылом и пониманием… Я устоял, угадав маневр: увлечь и уесть «моралиста». Но устоял с трудом, ощутив внезапно знакомые симптомы: вспыхнувшая зараза в крови, как морозная язва — госпожа жизни и смерти. Вот, значит, к каким женщинам меня влекло! Я ее не помню, а ощущение живо и бешено.

Я опять на тахту уселся и оттолкнул Наташу… не оттолкнул, а нежно отстранил, прошептав:

— Не надо… ты мне безумно нравишься, но не надо. Я хочу другой жизни.

— Без любви?

— Другой любви.

Она рассмеялась с торжеством и закурила.

— Против природы не попрешь.

— Нет, не так! Кабы было так, мы правда все в свиней превратились бы.

Тут я окончательно в себя пришел и дал в душе клятву: к этой девице ни ногой! Фотографию потом по почте вышлю. Мы оба дымили в молчании напряженном, но не враждебном. Квартирка на тринадцатом этаже была вся пронизана солнцем и сквознячком, и дым выползал в лоджию змейками.