Чтение онлайн

То, что свадьбу будет устраивать двор и что она пройдет в соборе, было показателем уважения, которое герцог питал к Тиарнану: мелкий аристократ обычно женился дома.

Ален только заморгал, услышав о новом знаке милости к своему сопернику. Он поставил вино на стол и уронил голову на руки.

«Господи, он просто с головой ушел в это!» – подумал Тьер.

– Я очень рад, что ты вернулся невредимым, – сказал он. – Я не знал, что мне говорить твоему отцу. Боже, дружище, ты вел себя как глупец! Элин не могла бы выйти за тебя замуж по закону, даже если бы хотела: ведь она находится под опекой отца! А Эрве был вправе сделать с тобой все, что ему заблагорассудится, если бы обнаружил тебя в своем в доме, – и к тому же в спальне дочери! Что до Тиарнана, то он последний, с кем бы мне захотелось сразиться. Тебе повезло, что ты так легко отделался.

– Повезло? – горько откликнулся Ален. – Потерять мою возлюбленную, а потом ползти к герцогу на брюхе, извиняясь за то, что я пытался ее вернуть? Я счел бы везением только одно – если бы Тиарнан сломал себе шею!

Тьер поднял брови. Великодушие Тиарнана было растрачено понапрасну. Однако, наверное, великодушие для того и существует, чтобы его понапрасну растрачивать.

– На этом свете есть и другие дамы, слава Богу, – заметил он спокойно.

– Ни одна из них не сравнится с Элин красотой, – ответил Ален.

Тьер пожал плечами:

– Не знаю. Говорят, что в темноте они все прелестны. Но есть и такие, которых я предпочту Элин даже при ясном свете дня.

При этих словах Ален поднял голову с нескрываемым изумлением и недоверием. «Я богохульствую, – подумал Тьер. – Даже Богородицу Марию нельзя предпочесть Элин».

– Например, есть леди Мари, – проговорил он, не удержавшись от желания подразнить родича.

– Она! – с отвращением воскликнул Ален. – Как ты можешь сравнить ее с Элин? Это все равно что сравнить лебедя с... с вороватой сорокой!

– Сорока – отважная птица, кузен. Ты убедишься в том, что весь двор единодушен в своих похвалах в ее адрес. Когда она приехала сюда, то прямо объявила, что не выйдет замуж за вассала врага своего отца и что скорее предпочтет умереть, защищая свою честь, чем жить без нее. Она выглядела такой же доблестной, как граф Роланд, защищавший перевал, – только гораздо красивее. И теперь герцог Хоэл сказал, что она может выходить замуж за любого из его рыцарей – при условии, что бы он был благородного происхождения, верен ему и желал на ней жениться. И конечно, мы все объявили о своем огромном желании, а у некоторых вид был такой, будто им хотелось оказаться неженатыми. Но она отказала нам всем и заявила всему свету, что Тиарнан стал гарантом того, что никто не станет ее принуждать – хотя от него ей не нужна была защита, конечно. Печальное свидетельство о том, что творится в Нормандии: ведь она считала, будто наш герцог позволил бы кому-то принуждать ее силой. Герцогиня Авуаз сделала ее своей фрейлиной. Конечно, между ними есть какое-то родство.

Ален не испытывал никакого интереса к фамильному древу Пантьевров. Он допил вино и бросил чашу на стол.

– Двор может восхищаться любой глупой сорокой сколько захочет, – презрительно сказал он. – А я не стану.

– Отлично! – отозвался Тьер. – Тем больше надежд у нас, остальных.

Ален воззрился на него.

– Да ты действительно восхищаешься этой девицей Пантевр! – изумленно воскликнул он.

– О да! – с жаром подтвердил Тьер. – Но без надежды, кузен, без малейшей надежды. Однако я намерен получать наслаждение от своего восхищения. Это – отличное развлечение. Иди извиняться перед герцогом. Если твое вооружение привезут, я о нем позабочусь.

Июнь начался дождями. К Иванову дню ров, окружавший замок в Ренне уже не был сухой канавой: он превратился в скользкий откос, спускавшийся к луже, наполненной мусором и размокшей травой. По улицам города бежали ручьи, смывая отбросы в коричневую набухшую реку Вилен.

Свадебный кортеж из Компера выехал на рассвете девятнадцатого дня и проделал отвратительный путь ко двору. Дороги были покрыты глубоким слоем грязи, и повозка с поклажей застревала двенадцать раз, так что ее приходилось вытаскивать, подкладывая под колеса ветки. Когда они наконец добрались в Ренн в середине дня, лорд Эрве оставил слуг в конюшнях замка, чтобы они позаботились об измученных лошадях, и поспешно повел свою не менее измученную дочь через грязный двор к каменным ступеням, ведущим в центральную часть замка. Там они узнали, что герцог Хоэл ушел на псарню осматривать гончих. Коротко переговорив с начальником стражи, Эрве отправился приветствовать своего сеньора, предоставив дворецкому герцога отвести Элин к герцогине Авуаз, которая сидела со своими дамами в солнечной галерее – комнате над большим залом.

Герцогиня и ее дамы ткали, пряли, вышивали одежду и, конечно, разговаривали. Мари, которой так часто приходилось сидеть и слушать их, казалось, что в Ренне никто никогда не замолкал. Двор был утомительным и волнующим лабиринтом голосов: каждый вечер она ложилась спать, устало думая, будто сумела ухватить один из его секретов. И каждое утро, просыпаясь, обнаруживала, что рисунок лабиринта переменился: к нему прибавился новый голос, новый поворот. Родственники и служащие герцога, слуги и около тридцати замковых рыцарей оставались при дворе постоянно, но остальные лица менялись с головокружительной скоростью: рыцари являлись к своему сюзерену, чтобы нести положенную им в течение года военную службу – приезжали, приветствовали, уезжали на назначенные им посты или оставались при гарнизоне; арендаторы и управляющие герцогских владений прибывали с докладами и уезжали, получив указания; бароны добивались расположения или жаловались на грабеж соседей; епископы и аббаты вели переговоры о бенефициях. У Мари, привыкшей к монастырской жизни, где появление незнакомца становилось событием, просто захватывало дух. И все эти люди непрестанно говорили. Даже язык, на котором они разговаривали, постоянно менялся: разговор мог начаться по-бретонски, закончиться по-французски, а в середине идти на латыни. Почти все владели обоими местными языками, а большинство должностных лиц свободно говорили и на ученом языке. Герцог был родом из Кимпера, из глубины западной Бретани, и предпочитал говорить на бретонском, поэтому большинство рыцарей делали то же. Мари попросила одну издам герцогини обучить ее этому языку. Однако она вполне могла бы обходиться и своим французским: герцогиня, родившаяся и выросшая в Ренне, предпочитала французский, и ее приближенные, естественно, следовали примеру своей госпожи.

Когда Элин вошла на галерею, она была полна напевных французских разговоров относительно – вполне понятно – дождя. Появление девушки, закутанной в промокший плащ, только добавило в огонь разговора пищи.

– Клянусь святой Анной, дитя, ты же промокла до нитки! – воскликнула герцогиня.

Мари попыталась относиться к Авуаз с неприязнью, но у нее абсолютно ничего не получилось. Герцогиня оказалась волевой, властной, но добродушной, чувствительной, хитрой и на удивление грубоватой. У нее были больные ноги, слабый желудок, жадный интерес ко всем окружающим и удивительный вкус к жизни. А еще она была доброй: Мари не скоро забудет припарку из листьев огуречника в свой первый вечер в Ренне и то, как герцогиня хлопотала, чтобы найти ей новые платья, негодующе заявив, что Мари просто глупо было бояться – никто не посмеет сделать что-то плохое ее собственной кузине. Даже отказаться от платьев оказалось невозможно: «Дитя, ты не можешь, никак не можешь носить при дворе это черное безобразие». Поскольку, помимо «черного безобразия», у Мари были только старые платья из Шаландри, которые уже ей не годились, пришлось принять благотворительность герцогини, хотя из предложенных ей платьев она выбрала только самые простые. Под воздействием твердости и доброты своих новых опекунов она и не заметила, как дала герцогине клятву не делать новой попытки убежать из своего мягкого плена, если ее не начнут принуждать к браку.

– Сними свой мокрый плащ! – сказала тем временем герцогиня, обращаясь к Элин. – Сибилла, пойди принеси девочке одеяло. Не припомню другого такого отвратительного июня.

– Если погода не изменится, – сказала Сибилла, которая была женой главного конюха герцога, – им придется отменить открытие сезона охоты на оленей. Господи, что люди тогда скажут!.. Здесь в сундуке нет одеял, моя госпожа.

– Тогда пойди и возьми с какой-нибудь постели! – приказала Авуаз. – А ты, Корентин, – обратилась она к дворецкому, – скажи, чтобы для гостьи прислали горячего вина. И... почему бы нет?., для нас всех тоже.

Он поклонился и ушел.

– Я принесу одеяло, – предложила Мари.

Когда она принесла одеяло, Элин уже усадили на место Сибиллы рядом с герцогиней, а Сибилла сидела на сундуке, рядом с мокрым плащом и головной повязкой Элин. Элин поджала под себя замерзшие ноги, оставив испачканные в грязи туфельки на сухом камыше. Залитая дождем, хрупкая, светлая и сияющая, она светилась в сумрачной галерее, словно белые фиалки в темном лесу. Мари посмотрела на нее с облегчением. Она надеялась на то, что Элин окажется удивительно красивой. Ее сердце еще упорно сжималось при мысли о Тиарнане, несмотря на все ее попытки указать ему на нелепость такого поведения. Если Элин окажется удивительной, то ей не надо будет стыдиться себя. Мари бережно закутала одеялом хрупкие плечи Элин, и та посмотрела на нее с милой улыбкой благодарности.