Секстет
Шрифт:
Свидетелем этого объятия оказался и Роуленд Макгир, который вошел в вестибюль в эту минуту. Он узнал эту пару, а потом узнал красное платье Линдсей. Он сразу же отвернулся и, проявив незаурядное присутствие духа, попытался затеряться в толпе. Он уже почти добрался до выхода, когда его выдали рост и спешка. Колин окликнул его по имени и нагнал, прежде чем Роуленду удалось скрыться.
Колин схватил его за руки и с сияющим лицом стал засыпать вопросами. Роуленд смотрел то на него, то на Линдсей, которая медленно к ним приближалась. Он видел их лица – светящиеся, загадочные, отчужденные – невыносимые! Собрав все самообладание, он придумал объяснение – столь точное, что оно никого не могло убедить. Колин, который почти его не слушал, принял его безоговорочно.
– Но это здорово! – говорил он. – Я так рад. Вот удача! Ты говорил с Марковым? Думаю, он уже здесь. Мы… Мы немного опоздали. Ты должен пообедать вместе с нами, Роуленд. Мы идем к Эмили, а Фробишер все равно всегда готовит на целый полк. Эмили мне не простит, если ты не придешь. Нет, нет, перестань. Перестань спорить. Ты же не можешь провести День Благодарения в одиночестве. Линдсей, дорогая, скажи ему. Я сейчас позвоню Эмили и предупрежу. Вы пока побудьте здесь, я сейчас…
С этими словами Колин повернулся и исчез в толпе. Он не заметил ни выражения лица Линдсей, ни выражения лица своего друга. Но, как говорила Эмили, Колин был невинен.
Через некоторое время Линдсей поняла, что она стоит у входа в Дубовый зал. Она не помнила, как они шли сюда, но была почти уверена, что не обменялась с Роулендом ни единым словом. Она была поглощена необходимостью предотвратить опасность. Люди сновали взад и вперед, они то отделяли ее от Роуленда, то снова бросали их навстречу друг другу. Пробираясь сквозь толпу экстравагантно одетых женщин, она уцепилась за рукав его черного пальто.
– Что ты здесь делаешь? О Боже, что ты здесь делаешь? – начала она. – Ты должен уйти. Немедленно.
– Я хочу выпить вместе с вами. А почему я здесь, я только что объяснил.
– Господи, почему ты мне не позвонил?
– Я два дня пытался тебе дозвониться. Не знаю, где ты была.
– Роуленд, пожалуйста, уйди. Будет лучше, если ты уйдешь.
– Сейчас я уже не могу уйти.
– Роуленд, разве Марков тебе не сказал, кто еще здесь будет?
– Нет, не сказал. Это так важно?
– Да, думаю, что важно. Роуленд, послушай…
– Мне наплевать, кто здесь будет, – сказал Роуленд, – я хочу поговорить с тобой.
– Сейчас? Ты сошел с ума. Роуленд, пожалуйста, уходи! Отпусти меня.
Линдсей вырвала у него руку и рванулась вперед. Она посмотрела в зал и увидела Маркова и Джиппи, увидела Джини и ее мужа. Она уже начала пробираться назад, когда Джини подняла голову и заметила ее. Джини приветливо улыбнулась, но улыбка застыла на ее лице. Побледнев, она смотрела куда-то мимо Линдсей. Линдсей обернулась и увидела рядом с собой Роуленда. Как всегда в минуты волнения, она начала говорить, одновременно пытаясь оттолкнуть Роуленда назад. Она лихорадочно тянула и дергала его за рукав. Но Роуленд не сдвинулся ни на дюйм, он даже не заметил, что она тормошит его, а когда заметил, то схватил ее за запястья.
– Что на тебя нашло? – прошипела Линдсей. – Ради Бога, отпусти меня.
Она подняла глаза и сразу поняла, что на него нашло. Выражение его лица не оставляло никаких сомнений. Сначала она подумала, что он увидел Джини, потом поняла, что он ее не видел, что он даже не смотрел по сторонам, был слеп и глух ко всему окружающему, а причиной этого выражения была она сама.
– Мне все равно, – произнес он глухим голосом. – Мне все равно, что сейчас не время и не место. Я не уйду, пока не скажу всего, и я хочу сказать это, пока Колин не вернулся.
Линдсей услышала собственный сдавленный возглас, ее сердце быстро забилось. Она взглянула в зеленые глаза Роуленда, и на миг ее пронзило ощущение его удивительной красоты. Герой романа, каким она его воображала с детства. Все надежды, вся боль трех прошедших лет словно разом ожили, навалились на нее, и она поняла, что не испытывает ничего, кроме гнева.
– Не смей ничего говорить, – низким, полным ярости голосом проговорила она. – Ни до того, как Колин вернется, ни после. Колин твой друг. Он тебе доверяет. Он… О, как ты мог так поступить? Это непростительно, непростительно.
– Ты можешь меня выслушать? Я все объясню, – начал Роуленд, пытаясь дотянуться до ее руки, но она уже проскользнула мимо него в зал, уверенная, что он за ней не последует. В ушах у нее все еще стоял шум, грохот, похожий на грохот прибоя. Когда она подошла к столику, трое мужчин встали ей навстречу. Она обняла Джини, потом Маркова, потом Джиппи. Повернувшись к Паскалю, которым она восхищалась, она увидела, что он смотрит не на нее, а на кого-то другого, смотрит с выражением гнева и изумления.
Оборачиваясь, она еще успела отметить, что у Джиппи больной вид, а у Маркова блестят глаза, как блестят всегда в предвкушении скандала. Роуленд Макгир стоял прямо за ее спиной, а рядом с ним стоял Колин. Колин был бледен, словно он только что стал свидетелем автомобильной катастрофы. Он начал говорить взахлеб, затравленно оглядываясь:
– О Боже, Боже, это ужасно! Нам надо уходить. Здесь нельзя оставаться. Объяснять – нет времени. О, черт!
– Колин, дорогой, вот ты где, – раздался мелодичный и всем знакомый голос. Колин в ужасе устремил взгляд на стол, словно хотел под ним спрятаться.
– Поздно, – простонал он, и чья-то рука легла ему на плечо. Линдсей поняла, что она смотрит в мертвенно-бледное, порочное и очень знаменитое лицо.
– Колин, я гоняюсь за тобой по всему Нью-Йорку. Где ты прятался? Я только что от Тины и Гарри. Тысячи газетных писак, весь цвет Голливуда. Там был Марти, Мишель передавала тебе привет… Колин, ты грандиозно выглядишь. Подтянутый, стройный, загорелый. Официант, официант, сюда еще шампанского, да побыстрее. Колин, счастлив тебя видеть. Надеюсь, я не помешаю? Ты не хочешь меня представить?