Считаю до трех!
Шрифт:
Кусков вдруг почувствовал, что Вадим смотрит ему в спину. Мальчишка встретил его взгляд в зеркале и поразился, каким грустным стало лицо художника. Вадим криво улыбнулся Кускову, расстегнул нагрудный карман куртки и достал дымчатые очки. Он долго протирал их кусочком замши, рассматривал на свет и наконец, вздохнув, надел. И снова стал тем Вадимом, которого Лёшка повстречал в кафе. Снова он сделался похожим на благородного гангстера. Но странное дело: сейчас он совсем Лёшке не нравился, потому что был чужим, непохожим на того человека, к которому успел привязаться мальчишка.
«Куда это мы едем?» — гадал Лёшка, и было ему отчего-то тревожно. Шофёр достал из кармана пластик жвачки, протянул Лёшке.
— Спасибо. Не хочу, — сказал мальчишка.
Шофёр пожал плечами, ловко разорвал упаковку и отправил зеленоватую пластинку в рот. Задвигал челюстями.
Машина раскачивалась и таранила ветки, как танк, мотор урчал и выл.
— Приехали, — сказал Вадим.
Их догнала вторая машина.
— Ставьте тачки здесь, — приказал Сява. Он открыл багажник и вынул оттуда два громадных рюкзака. Шофёр, который, наверное, был здесь самым сильным среди всех, взял один, другой поднял на плечи Лёшкин отец.
Из второй машины вышло ещё трое мужчин.
— Двинули, — скомандовал Сява, и все пошли по тропинке за Вадимом.
«Зачем Вадиму столько краски? — гадал Лёшка, уважительно поглядывая на мешки. — Зачем мы идём к избушке? Краска-то нужна там, в посёлке?»
— Стойте, — сказал Вадим и нырнул в дверь охотничьей избушки, где они прожили с Лёшкой почти неделю.
Через минуту он вышел.
— Идём.
— И сопливец с нами? — удивился шофёр, кивнув на Лёшку. Кусков не успел возмутиться, как был ошарашен Сявиным ответом:
— А куда ж его девать? Он с мая месяца с нами как ниточка с иголочкой. Этот милый мальчик подсмотрел и подслушал, как его батя художнику плёночку с картой передавал, на которой тропа, вот и пришлось с ним нянчиться! Сюда тащить!
— Так что? — спросил недовольно шофёр. — И он в доле?
— А ты как думал! — заголосил Кусков-старший. — Ты приехал сливки снимать, а он тут комаров кормил…
Лёшка плохо слышал, что кричал отец. У него стало темно в глазах.
«Так вот оно что! — думал он. — Это Петька Столбов послал в музей карту, составленную Антипой. Айвазовский — ну конечно, это прозвище такое — Ованеса-фотографа. Он эту карту переснял. Передал её Вадиму, и они теперь идут в крепость! А Вадим! Вадим! Он, оказывается, меня сюда взял, чтобы я ничего никому не разболтал! А я-то думал… А ему, оказывается, на меня было наплевать, как отцу, как всем… Эх!»
— Ах я дурак! — сказал Лёшка вслух, едва переводя дыхание от обиды.
— Что? — спросил Сява. — Что, маленький, животик заболел?
— Не пойду я никуда! — закричал Лёшка.
— Как это? — ласково спросил Сява.
— Вот так! Не пойду, и всё!
— Пойдёшь, милый, пойдёшь! — сказал Сява угрожающе, приближаясь к нему.
«Ну, держись!» — подумал Кусков, сбрасывая сапоги и радуясь оттого, что сейчас отомстит за обман, за то, что он никому-никому не нужен.
— Плохо вы меня знаете! — прокричал он. — Предупреждаю: я чемпион города по дзюдо среди юниоров! Предупреждаю!
Страшный удар в спину и в ухо швырнул его на землю. Лес качнулся перед ним, и земля больно ударила в плечо.
— Встань! — сказал шофёр, поправляя на руке браслет.
— В спину бьёте! — закричал Лёшка, вставая, и второй страшный удар повалил его.
— Ну что? — наклоняясь к нему, участливо спросил Сява. — Как мы себя чувствуем? Как дела, чемпион?
Узкое Сявино лицо плавало перед Лёшкой, насмешливо кривились губы, холодно смотрели глаза, но у Кускова не было сил подняться и ударить в это ненавистное лицо, и тогда он плюнул.
И тут же ослеп от боли. Его пинали как футбольный мяч. Мальчишка чуть не захлебнулся кровью.
— Прекрати! — услышал он голос Вадима. — Прекрати, я кому говорю.
Он открыл глаза. Шофёр держал Сяву за локти.
— Вставай! — сказал Лёшке Вадим.
Как ненавидел в этот момент Кусков всех! Если бы у него сейчас был автомат! Ах, если бы был автомат или граната… Он представил себе, как нажимает на курок: та-та-та-та… — и Сява и шофёр корчатся на земле.
— Ты что, старик! — наклонился отец к самому Лёшкиному лицу. — Ты что! — шептал он. — Ты что, не соображаешь, какое это дело! Тут по самому малому десять штук на нос!
Голова у Кускова гудела, всё качалось перед глазами.
«Какие десять штук? Десять тысяч, что ли?»
— У тебя другой дороги нет! — шептал отец. — Ты что, дурак — такие деньги терять! Что ты ерепенишься, гордость свою выставляешь, только доли своей лишишься, а тут такое дело…
— Утри кровь! — сказал Вадим. Он достал платок и подал Лёшке.
Лёшка машинально приложил его к разбитому носу.
— Вот-вот-вот… — говорил отец. — Утирайся. Давай-давай!
Лёшка чувствовал, как у него заплывает подбитый глаз. Он глянул на Вадима. Художник стоял, глубоко засунув руки в карманы, и покачивался «с пятки на носок».
— А что! — сказал он весело. — Вот сейчас заведу вас в болотце — и привет… Тут такие кладоискатели-путешественники с войны лежат.
— Юмор ценю! — сказал Сява. — Очень смешно.
Он поднял свитер, и прямо Кускову в глаза тускло блеснуло воронёное железо.
— Дырка получается пятьдесят на пятьдесят, — объяснил Сява. — Это ведь не какой-то там вальтер или кольт, а обыкновенная ракетница, мы люди не гордые…
Лёшка увидел, как Вадим побледнел.
— А болото, трясина то есть… Она для всех одинаковая, — добавил Сява. Двое мужчин подошли ближе, в руках у них были охотничьи ружья.
— Или ещё лучше, — сказал насмешливо один из них. — Случайный выстрел — драма на охоте…
— Иди и не рыпайся! — ткнул стволом ракетницы художника в живот Сява.
— Скот, — посиневшим от ненависти ртом ответил художник. — Скот. Ты же без меня с голоду бы подох! Сидел бы уже давно. Ты же без меня копейки не заработаешь!
— Поэтому ты ещё жив! — засмеялся бандит. — Ты думал, Сява — ишак! — закричал он истерично. — Сява, принеси, Сява, подай, Сява, исчезни! Да Сява тебя сто раз купит и продаст, если на такое дерьмо покупатели найдутся!