Чтение онлайн

Но сердцем знали - сломана жизнь. У самого края ночи...

2

Утро. Метро. Омут...

Почему это случилось со мной? Этого не могло быть - со мной - попросту не могло!

Не хочу, не хочу, не хочу!!!

Надо. Надо это как-то вместить. Надо с этим жить. Как?

Что же все-таки происходит? Случайно все или нет? Ларион, маковая соломка, этот зэк, убийство... и мой обет! Вплетается он в этот тайный узор? Слышишь ли Ты меня, Боже? Смею ли даже мысленно произносить Твое Имя? Есть ли высший промысел в том, что со мной происходит... или это просто игра случая? За что мне такое испытание послано? Что я сделала в жизни не так? Но ведь сказано: Господь не дает испытания не по силам. Значит - по силам мне? Но их нет - сил у меня... Больше - нет.

Театр розовеет. Что торчишь тут, глухая громадина? Там у тебя внутри пустота - души-то нет у тебя, душа зачахла.

А у меня? И у меня тоже.

Класс. Фраппе. Фраппе - значит "бить".

Острый вытянутый носок вонзается в воздух, хлещет, стучит, и невидимые воздушные волны мечутся, вьются в пространстве - и пространство зала тотчас откликается на зов, отвечает волной тепла, дыханием света, - обнимает, ластится, ложится под ноги и возносит, - пространство живет!

Ритм, движение, жест, точность формы, - тело, обученное говорить вопреки логике естества, - тело перекроенное, преображенное, переосознанное на уровне каждой мышцы и связки, работающих не так как привыкли они работать у простых смертных; и такие, казалось бы, простые, приземленные понятия как эластичность, растяжение мышц, форма голени, строение таза, поворот шейки бедра в вертлужной впадине, от которого зависит шаг - высота и легкость подъема ноги, - из этого подручного материала сотворяется неизъяснимо прекрасный образ, доносящий до тех, кто может его лицезреть, отблески высшей красоты и высшей духовности...

Из всего этого - из непостижимого материала, которому дано название "человек", творится особый язык, недоступный пониманию непосвященных, язык классического танца. И несовершенная человеческая природа способна в нем состояться и быть как природа воплощенной гармонии.

Этот священный язык можно воспринимать как залог слиянности, соприкосновенности двух на первый взгляд разъединенных миров - земного и небесного, - сокровенного, желанного и могущественного. Язык предполагает разговор, диалог, общение... И дан он именно для этого - для диалога.

Вопрос - ответ. А если ответа нет? Значит надо искать.

Балет - слово танца на границе яви и сна. Реальности повседневной и той, которая повседневному опыту недоступна. Кто разглядит в этом тексте тайное покровительство Небес, их ободряющую улыбку? Кто тот провидец, что разглядит под остывшим пеплом вспыхивающие уголья?

Искусство, - живая ткань мистических соответствий двух миров, - кто научится считывать знаки, которыми ты преисполнено?

Надя ещё не умела. Но шла, ведомая свыше, к тому невидимому порогу, за которым начинается путь.

И вопросы как капли пота на коже проявлялись в её душе. И как капли пота она смывала их, стоя под душем.

Струи воды. Кафельный пол. Маргота прыгает сзади на плечи.

– Кошка, пляши! Ты хоть что-нибудь воще понимаешь? Ты хоть знаешь, что творится-то? Новый балет репетировать начинаем! В четверг, дура, в четверг! Состав солистов объявят. Знамо дело и прочих, которые, значит, рангом пониже... Может и нам с тобой кое-что обломится. Не зря я Харечку под Новый год-то обхаживала! Битый час вкруг него танцевала. Ставит-то, Кошка, он Петер-блин-Харер! Ай да Харечка наша, душечка! В гробу он видал Бахуса тот ему не указ! Чего не прыгаешь? Не дури - эка стала столбом - за эту новость с тебя причитается...

Тупая боль. Пустота.

Зачем все это? Теперь, когда душа провалилась куда-то... Ну же нельзя так, что-то держит еще... мой обет. Это главное. В этом жизнь: все, что сбилось, пошло под откос, - все смешавшееся, искалеченное душевной болью, - все мое... все, что есть я.

Форма рондо. А - в - а - с - а. Музыкальная сонатная форма. Расположение частей внутри целого. Рондо - это круг. Самая совершенная форма!

"Чтобы вернуться к жизни, я должна совершить круг - подняться к той точке, откуда началось падение. Провернуть колесо, восстать! Задать своей жизни форму, подчинить её ей, защитить её ею... Попробуем поиграть в игру, где сама жизнь - средство самозащиты. Ну а цель?"

Надя посмотрела на себя в зеркало и... губы её словно сами собой начали еле заметно двигаться - они пролагали душе путь к улыбке. Улыбке не житейской, не повседневной, а той, что освящает миг пробуждения духа. Мышцы словно бы первыми уловили эту внутреннюю подвижку... и свидетельствовали о том сокровенном, что таится до поры, - таится в каждом из нас, - и только ждет верного часа, чтобы проснуться. И начать свою битву! Битву за ту частицу Божественного, на которую ополчаются все силы тьмы, чтоб не дать ей воскреснуть. Чтоб не дать прорасти ей подобно зерну сквозь тяжкое бремя телесности - сквозь обиды, и боль, и страх. Это зерно сокровенное иные зовут духом бессмертным. А если очнется он - дух!
– где-то там, в глубине естества, - значит тот, кто сумел прорастить свое семечко здесь, на земле, в юдоли скорбей, - он спасется!

Путь указан. Иди! Вот он - прямо перед тобой. И свет семафора для смутной души твоей отныне открылся зеленый...

И прорастание духа - в этой первой улыбке прозрения, в этой немыслимой силе, которая наполнила вдруг все Надино существо, - было первой в её жизни победой! К которой добрела она, еле живая, на ощупь, впотьмах ...

"Как же теперь защитить тебя, мой тайный свет? Которого нет ясней... Который - физически - расправляет мне позвоночник. И с которым ничто уж не страшно... Надо спасти тебя. Знаю - как! Надо найти защиту для этих вот мышц, для этого мяса, костей - для оболочки, в которой укроешься ты. Надо спасать свою жизнь РАДИ тебя."

И все-таки не сама - вернее, не только сама Надя постигла это. И не сама разожгла тот ликующий и благодатный свет, с которым враз осушились слезы в её глазах... Она догадывалась, но... не смела. Пока не смела надеяться. Что о ней ведают, что о ней помнят - её ведут... Силы, которым нет на земле предела...

* * *

Теперь она знала, что делать. До начала репетиции ещё оставалось немного времени. Тенью скользнула в курилку, где стоял телефон, набрала номер.

– Коля? Привет, это Надя. Да. Уж от тебя ничего не скроешь! Ну да: мне очень нужна твоя помощь. Это довольно срочно. Где? Поняла. Да, я там бывала. Буду! Через пятнадцать минут. Угу, хорошо... Пока.

Но в трубке уж раздавались гудки.

Маленькое кафе у истока Столешникова переулка, стекавшего вниз, к Петровке. Ступени валятся в подземелье. Дым. Полумрак. Деревянные столы, отгороженные один от другого высокими перегородками - словно ячейки чьих-то роящихся помыслов.

Вон он, Коля. Белобрысый. Высокий. Прищуренный.

Степень концентрации - на износ!

Но со своими - всегда с улыбкой...

Хмыкнула про себя: "Герой моего енаульского романа!"

Любке было с ним нелегко - пил, подавлял, хамил, прикрывая душевный излом, - червоточину, разъедавшую сердце ещё с Афгана...