Чтение онлайн

Что возникает в нашей ассоциативной памяти при словах «Крымская война»?

«— Вздор, — сказал сердито Козельцов и, желая возбудить себя жестом, выхватил свою маленькую железную тупую сабельку и закричал: — Вперед, ребята! Ура-а!..

Козельцов был уверен, что его убьют; это-то и придавало ему храбрости…»

Толстой. «Севастопольские рассказы». Диалектика души, впервые положенная на такой — смертельный материал. То, что мыслится отныне (с момента, когда Толстой это открыл) как продолжение русской «загадки».

И у Толстого, и у огромной массы его читателей эта диалектика, раздвинувшись до масштабов «Войны и мира», связалась в конце концов уже не с Севастополем 1855 года, а с Москвой 1812-го. Крымская же война отошла частью в сферу анекдота, где подхватил тему Лесков, вывернувший героику наизнанку и приравнявший героев к бесстыжим ворам-интендантам, а также объяснивший наши неудачи тем, что англичане ружья кирпичом не чистили. Лесковские шуточки странным образом «легли» в образ события. И потому что хотелось шуткой прикрыть горечь все более осознаваемой неудачи, и еще потому, что самим этим «технологическим» подхватом Лесков уловил что-то, внутренне присущее памяти о той войне. Дело шло как бы и не о судьбе Отечества, а о том, «болтаются» или не «болтаются» пули в стволе. О том, что старый мушкет, переделанный в штуцер, не выдерживает боя против ружья, которое Клод-Этьен Минье научился переделывать в винтовку. О том, у кого оказалось больше «бомбических пушек».

Инженерные проблемы заслонили все. Два великих адмирала, Корнилов и Нахимов, остаются в народной памяти прежде всего как организаторы и «фортификаторы», они гибнут не в атаке, «со знаменем в руках», а — «на позициях», от шального ядра, в пяти шагах от спасительного бруствера. Война — военно-технический экзамен, и главный в ней отличник — гений инженерии Тотлебен.

А Малахов курган? А триста пятьдесят дней обороны Севастополя? Да, вошло в легенды. Но тоже заслонено позднейшей, еще большей кровью. Штурмом Перекопа в 1920 году и последующей гибелью белого офицерства. Обороной Севастополя в Великую Отечественную войну. Сквозь эту кровь и эти слезы боль 1853–1856 годов кажется уже как бы и терпимой. Исторически — это бодрящая встряска. Демократическая русская мысль в свой час внесла свою лепту в понимание крымского поражения как благотворного шока, посланного судьбой России: чтобы опомнилась.

Она и опомнилась. И понеслась в Великие Реформы, сбросив оцепенение николаевской эпохи. На целый век хватило этого пороху: Крым разбудил. А там опять задремали в лучах описанного Петром Павленко «Счастья».

И только теперь, еще эпоху спустя, когда «роковой полуостров» опять оказался на скрещении двинувшихся этнопотоков, — давно прошедшая «Восточная война» переживается заново — как событие, прямо задевающее интересы минимум трех народов, считающих себя в Крыму «титульными».

Три публициста выдвигают аргументы в этом споре: татарин, украинец и русский. Слава богу, в журнале «Родина» эти аргументы опубликованы без смягчений, то есть со всеми проклятиями «преступной политике Российской империи и советского режима», с изобличением «беззастенчивой лжи», к которой прибегает «российская сторона», с издевками по поводу «старшего брата», «семьи народов» и даже «пролитой русской крови», — лучше уж эти яды выводить на поверхность, чем копить в глубине уязвленного сознания.

Один вопрос, очевидный в своей абсурдности, решается отрицательно сразу: чей Крым? Чья «историческая родина»?

Ничей. Ничья. Чья ни попадя. Всех по очереди. Если уж искать тех, кто пришел сюда «раньше всех», то надо скифов искать, да где их найдешь? Надо греков звать, а греки, в отличие от татар, русских и украинцев, хоть и живут в Крыму, однако на государственность не претендуют.

А ведь и до скифов-греков жили же люди на этом полуострове. Жили и ушли, а другие пришли. Все тут «пришлые». Или смешавшиеся с «пришлыми». Попробуйте в этом коктейле определить, кто «коренные». Мустафа Джемилев говорит: коренные — татары. Сергей Семанов говорит: Крым — коренной российский край. Владимир Коваленко говорит: земля — украинская, потому что украинцы начали отбивать ее у турок лет эдак за двести до московитян.

«Может, не надо было говорить этого. Может быть, то, что я сказал, принадлежит к одной из тех злых истин, которые, бессознательно таясь в душе каждого, не должны быть высказываемы, чтобы не сделаться вредными», предупреждает Толстой.

Увы, все-таки — надо.

М. Джемилев аргументирует: «Попытки некоторых политиков рассматривать крымских татар лишь как потомков монголо-татарских завоевателей и на этом основании отрицать их право на самоопределение совершенно несостоятельны. С таким же успехом можно отказывать в этом праве мексиканцам, кубинцам, бразильцам… они потомки испанских или португальских завоевателей».

Отлично. Значит, все-таки крымские татары некоторое отношение к монгольским завоевателям имеют? Уже прогресс. Чаще слышишь: монгольские завоеватели — это одно, а мы, здешние жители, другое. Примем же такую формулу событий ХIII века: «монголы» — предводители воинства, а воинство действительно жители. Тюрки. Пришли, поселились и стали жить-поживать. Крымский Юрт.

Полтысячелетия спустя явилась Екатерина II и присоединила Крым к российской короне. Это, говорит М. Джемилев, акт международного бандитизма. Правильно! Екатерина — бандитка не хуже монголов, которые привели в Крым татар.

Между прочим, Екатерина — немка. Это мелкое обстоятельство подтверждает идею М. Глобачева, что в Крыму сталкиваются «щупальца» империй, тянущихся сюда издалека. Разве ученица Дидро, перестраивающая Россию, в известном смысле — не агент «западной цивилизации»?

Но речь о Крыме. Итак, международные бандиты приводят сюда новых жителей. Те поселяются и начинают жить. Таврическая губерния. Почему татарам можно, а русским нет?

Разумеется, депортация татар в войну — варварство и чудовищная несправедливость. Но почему она произошла? Что, Сталин и Берия выселяли всех подряд? Нет, только тех, кого подозревали в сочувствии гитлеровцам. Было это сочувствие? Допустим, не было. Но попытки со стороны гитлеровцев вызвать это сочувствие — были? Были. И планы «очистить» Крым для немцев были. И были бы реализованы, одолей нас Германия. Тут не о правах и законах речь: тут все — сплошное бесправие и беззаконие. Война! Поэтому надо задуматься о тех геополитических причинах, следствием которых становятся война и связанные с нею депортации. Если бы не «тевтонское нашествие», депортации бы не было.

Так если бы не предыдущее нашествие — война 1914–1918 годов, — не было бы и того, что С. Семанов называет засевшим в красной Москве «правительством осатанелых русофобов» со всеми его тюркскими экспериментами.

Это тоже неправда. Ни Ленин, ни его сподвижники не были русофобами, это были крутые российские государственники, только объяснялись они на том волапюке, который занесли в наши палестины опять-таки все с того же англо-франко-германского Запада: на марксистском. Главное же: они не имели сил от того же империалистического Запада отбиться; потому и пятились в Азию. И кемалистскую Турцию старались привлечь в союзники. Со всеми вытекающими последствиями. Достало сил — и повернула Советская власть на столь любезный С. Семанову путь русской национальной государственности. И сделал это Сталин, который при Ленине был вполне марксистским «русофобом».

По нашей новой терминологии все это сплошь бандиты. Вроде Чингисхана и Екатерины II. Кто же под их бандитскими знаменами сюда приходит? Жители. Поселяются и живут. Как тонко формулирует С. Семанов, «православное население в Крыму становится преобладающим. Крым делается русским». Это как же: сам собой делается? Или кто-то ему помогает?

В 1954 году он, как известно, «делается» украинским. Все попытки обсудить этот акт с точки зрения легитимности совершенно беспредметны. Потому что Советская власть, подарившая Крым Украине, — такая же по определению узурпаторская, как и все прежние «бандитские» режимы. Пьет при акте дарения Хрущев коньяк или не пьет, — это не имеет значения. Но раз он «бандит», вроде Чингисхана и Екатерины, чего же вы на него ссылаетесь?