Роман женщины

Вы, конечно, встречали женщин, поступки и привычки которых, казалось, не могли изобличить в них героинь романов и которые, между тем, могли бы сказать:

«Если бы кто захотел описать мою жизнь — то это была бы прелюбопытная повесть».

Мне так часто слышалась эта фраза, что я невольно поверил ей, и написал — со слов женщины, старой гувернантки, имевшей второстепенную роль в этой драме, — историю, которую вы можете прочесть, если не заснете над первыми строчками.

Теперь мне незачем объяснять, почему я назвал эту книгу Романом Женщины.

Знаете ли вы город Дре? Если не знаете именно его, то вам хорошо известны другие провинциальные города — а этого слишком довольно; ибо все они имеют один и тот же характер, одни и те же странности, одни и те же предрассудки.

Однако город Дре имеет свою особенность: он ведет торг колбасами и свининою; но так как эта особенность не может придать ни малейшей занимательности нашей книге, то мы и пройдем ее молчанием, рискуя даже навлечь на себя неудовольствие почтенных торговцев и их клиентов.

Это не шутка! Провинция не прощает насмешек. Провинция похожа на тех состарившихся женщин с резким, пронзительным голосом, с горбатым, вниз загнутым носом, разодетых, разукрашенных всевозможными драгоценными вещами, высохших, злобных, прихотливых, жеманных, осуждающих всех молодых и хорошеньких и не упускающих случая оклеветать их, — на те создания, которые, опираясь на добродетель 50-летнего возраста, свободные от всяких покушений или скрываясь за завесой искусства и опыта, а иногда и ханжества, стараются очернить все прекрасное, молодое и доверчивое, оставаясь неуязвимыми под своей кирасой. Попробуйте напасть на них — и вы увидите сами, как они простят вам это нападение. Невозможно определить, что такое ненависть старой женщины, особенно когда на ее стороне авторитет прожитых лет и когда благочестие, по крайней мере наружное, придает веру в непогрешимость и беспристрастие их суждений.

Я ненавижу провинцию, она относительно Парижа то же, что и старая женщина относительно молоденькой.

Но такого суждения о провинции я не распространяю на те города, которые, имея 100 или 200 тысяч жителей, по своей торговле, промышленности и развитию находятся в непосредственных отношениях с Парижем. Правда, они имеют свои странности, как и Париж имеет свои, но они уничтожаются в этом шуме общего движения; города же, презираемые мною, и короткого знакомства с которыми я бы желал избежать, это города, имеющие от 10 до 12 тысяч жителей, снабженные подпрефектурою и украшенные королевским прокурором. Такие-то городки надменны до крайности: они презирают торгующее сословие и помешаны на аристократии, которую составляют: президент, королевский прокурор, подпрефект, судьи, нотариусы и адвокаты. Иногда допускаются сюда и некоторые из ростовщиков, но только через задние двери.

И вот в этом-то заповедном кругу разгуливают страсти и всякого рода соблазны. Супруга президента делается зачастую любовницей подпрефекта, который бросает ее для прокурорши, имевшей, в свою очередь, любовником президента. И все это делается под прикрытием белых галстуков, суровой осанки, строгих правил, великолепных комнат, оплачиваемых правительством, и ежедневных осуждений, произнесенных над бедняком, укравшим кусок хлеба или грушу. А после двадцати лет такого рода служения фраки их украшаются красной лентой, жалованье увеличивается и человек умирает с именем достойного правителя и прекрасного семьянина.

Отставшие от дел торговцы приняты в это общество — утешительное вознаграждение, — которого так сильно добиваются честнейшие из них.

«Тьфу!» — как сказал Гамлет, пораженный запахом от трупа Йорика.

Но, скажете вы, Париж не что иное, как громадный город, заключающий в себе множество мелких, с теми же самыми нравами и пороками, только менее заметными, потому что сцена их действий обширнее и число действующих лиц несравненно многочисленнее.

Правда; но в Париже, если и есть сильные страсти, есть и истина; если есть пороки, есть и разум, их исправляющий; однако к чему я пускаюсь в критико-философкие рассуждения над провинциею и столицею, тем более что это вовсе не относится к нашей истории; вернемся же в Дре.

Знаете ли вы или не знаете этот город — я все-таки в нескольких словах хочу познакомить вас с его топографией.

Если вы отправитесь из Парижа, то вы войдете в Дре через Сент-Жанское предместье; вы переправитесь через Блез, небольшой ручеек, обнимающий двумя своими рукавами прелестное место для прогулки; далее вы пойдете все прямо, войдете на улицу Паризис, которая приведет вас на площадь того же наименования. Здесь дорога образует угол — последуя, вы очутитесь в Сент-Мартенском предместье, оканчивающемся Шартрской дорогой; остановитесь тут — ваше путешествие кончилось. Предпоследний дом предместья есть, или, по крайней мере, был в 183.. г., пансионом девиц. Его окружала высокая каменная стенка, в ней дверь, выкрашенная зеленой краской, под нею черная доска с надписью: «Пансион для молодых девиц».

Масса деревьев виднелась за этой дверью, а через нее весело и спокойно проглядывали окна, с решетками серого цвета и зеленой рамкой из жимолости и виноградника. Словом, это здание было отлично применено и к воспитанию, и к удовольствию своих юных обитательниц: довольно уединенное от городского шума, оно в то же время было и достаточно близко к нему, так что по временам этот шум напоминал молоденьким сердцам, что есть на свете, кроме их наставниц, еще и другие люди и другие дома, кроме их пансиона.

Переступим же порог этой двери: вот мы на первом дворе. С одной стороны помещение привратника; в нем клетка с чижиком, несколько горшков резеды и прочая утварь, составляющая незатейливое счастье этого почтенного сословия, с другой — птичник, население которого, более нравственное, чем городское, давным-давно предалось сну. Выше стоит голубятня, полная домашних голубей, которые мешаются в игры молодых девушек и просят крошек хлеба из ласкающих их ручонок. Посредине лужайка, обсаженная цветами, по углам тополя, а по обеим сторонам дома идет двойная липовая аллея, полная тени и грез.

Что же касается внутренности дома, то в нем более удобства, нежели роскоши, более предупредительности, чем поэтичности. Пройдем, однако, чтобы бросить быстрый взгляд на зал, служащий для приема родственников воспитанниц, зал, украшенный красными и белыми занавесями, классическим фортепиано, стенными часами, представляющими колесницу Аполлона, и канделябрами, ничего не представляющими: отворим немного дверь, ведущую в особенный кабинет начальницы, где помещается и библиотека, всегда открытая любознательности детей; говорить о составе ее — бесполезно, книги, ее составляющие, известны каждому; отворим еще одну дверь, ведущую в столовую г-жи Дюверне, начальницы. Эта комната ничем не отличается от прочих; и несмотря на то, что в ней как-то темно от гардин, тесно от мебели, холодно, — она тем не менее составляет предмет честолюбивых желаний молодых девушек; ибо те из них, которые прилежно занимались в продолжение недели, приглашаются к обеденному столу их начальницы и могут не без иронии смотреть на других, отправляющихся в общую столовую, в то время как счастливицы в ожидании обеденного часа с удовольствием рассматривают гравюры или перебирают листки кипсеков библиотеки.