Рок
Шрифт:
Я резко сел на кровати, комната пару раз качнулась, но сразу же прекратила эти фокусы, и я, повернувшись к Рите, спросил:
– Хочешь пить?
Рита, не открывая глаза, задергала головой, видимо, думая, что она кивает.
– Я говорю - пить хочешь?
– повторил я свой вопрос и потеребил ее твердый коричневый сосок.
Это было генеральной ошибкой, потому что Рита, не открывая глаз, стремительно выбросила вперед руку и точно ухватила меня за мою утомленную и жалко сморщившуюся часть организма.
Вот это инстинкт!
Я приятно поразился тому, как безошибочно женщина может ориентироваться в интересующем ее пространстве, но тем не менее осторожно разжал ее теплые пальцы и сказал:
– Слушай, милая, пожалей меня хотя бы на время. Четыре раза подряд - не многовато ли?
– Неа!
– ответила Рита и открыла глаза. Сказать, что они были осоловевшие - значит ничего не сказать.
Они были мутные, бессмысленные, томные, и в них не выражалось ничего, кроме желания продолжать заниматься любовью без перерыва в течение ближайших четырехсот лет.
Так, сказал я себе, хватит.
Я взял Риту на руки и отнес в ванную. Там, усадив ее под душ, я безжалостно открыл холодную воду и сразу же предусмотрительно выскочил за дверь.
В ванной раздался визг, и Рита, выскочив из огромной белой чаши, бросилась на меня. Мы повалились на кровать, и она, колотя кулаками по моей мужественной груди, закричала:
– Убью гада! Жизни решу! Над слабой женщиной издеваться?
Я сопротивлялся как мог, и, наконец, Рита устала.
– Так ты хочешь пить или нет?
– снова спросил я ее.
– Хочу, - соблаговолила, наконец, ответить Рита, - но из твоих коварных рук я не приму ничего, даже если буду умирать от жажды. Понял, гад?
И она, встав с постели и виляя задом, отправилась в далекое путешествие к холодильнику, стоявшему в другом конце огромного гостиничного номера, который мы сняли исключительно для того, чтобы наедине обсудить некоторые деловые вопросы. Прошло уже три часа, а к делам нашим скорбным мы так и не приступили.
Рита сразу же набросилась на меня, повалила на постель и… Ну, в общем, ясно, что мы обсуждали и какие вопросы решали. В основном это были вопросы взаимодействия полов и выносливости молодых энергичных организмов. Дискуссия была напряженной и интересной и доставила сторонам немалое удовольствие, однако вопросы так и не были решены, и, по всей видимости, так и не будут решены никем и никогда.
Мы сидели за столом и были полностью одеты.
На этом настоял я, причем меня неоднократно называли то сволочью, то импотентом, то интересовались, не сменил ли я ориентацию. Я с присущим мне мужеством вынес все это и не дрогнул ни единым мускулом лица.
И теперь Рита, держа в руке чашку кофе, смотрела на меня взглядом следователя городской прокуратуры и ждала ответа на свой вопрос.
– Что значит - долго ждать?
– Я посмотрел в окно.
– Ничего подобного. Уверяю тебя, Боярин уже позвонил Марафету и наговорил ему кучу неприятных вещей.
– Ну предположим. А что дальше?
– А дальше вот что.
Я начал излагать Рите план дальнейших действий и с облегчением увидел, что по мере того, как она понимала, насколько рискованной будет ее роль, этот план нравился ей все больше и больше. Наконец она совершенно расцвела и, поднявшись со стула, обошла стол и поцеловала меня в макушку.
– Костик, ты - молодец, - заявила она. Но тут же грустно вздохнула и, взглянув на часы, сказала: - А мне пора ехать к Марафету и изображать подельницу. И он опять будет смотреть на меня бараньим взглядом и испускать волны животной похоти. Ох, не выдержу, поддамся его чарам…
– Утоплю в Атлантике! А еще лучше - продам тебя каком-нибудь сутенеру, - пообещал я и тут же пожалел об этом, потому что Рита только обрадовалась.
– Это мысль. Каждый день - мужики, и все разные, и много, и не устают, не то что некоторые…
– Ладно, - я махнул рукой, - иди себе, нимфоманка, а то как бы Марафет и на самом деле не заподозрил чего-нибудь.
Рита еще раз чмокнула меня и отвалила, а я рухнул на кровать и, включив телевизор, бездумно уставился на экран, где две голые девки с большими силиконовыми сиськами валяли друг друга в жидкой искусственной грязи.
Вот ведь херня какая!
Одно слово - американцы…
Боярин, хоть и был возмущен до глубины души, не спешил реагировать на ходы, предпринятые, как он считал, подлым Марафетом. По логике вещей следующим действием должен быть разговор, и он сознательно отдавал инициативу противнику. Марафет, по мнению Боярина, наверняка ждал звонка и возмущенных вопросов, но Боярин молчал, чем должен был повергнуть Марафета в недоумение и заставить его совершить какую-нибудь серьезную ошибку, которой можно было умело воспользоваться.
А Марафет, даже не подозревавший ни о суматохе на алмазном рынке, вызванной якобы его беспредельными действиями, ни о стрельбе по Боярину, закончившейся разрушением красивой статуи, спокойно сидел у себя в офисе и думал о том, как же ему отомстить хитроумному Знахарю, который теперь, после неудачной истории с Берендеем, наверняка будет держать ушки на макушке и не позволит просто так подобраться к себе.
Со времени бесшумной стрельбы по произведениям искусства прошло два дня, Марафет никак не напоминал о себе, и Боярин начал нервничать. Он был терпелив, но молчание противника действовало ему на нервы. Наконец, когда он уже почти решил опуститься до того, чтобы позвонить Марафету и потребовать объяснений, в его доме раздался телефонный звонок.
Это наверняка был Марафет, и Боярин мстительно дал телефону прозвонить раз пятнадцать, прежде чем снял трубку.
– Я слушаю, - холодно произнес он.
– Владимир Петрович?
Голос, произнесший эти два слова, принадлежал вовсе не Марафету, а какой-то незнакомой женщине и был весьма приятен.
– Совершенно верно, - ответил Боярин, моментально сменив тон на любезный и предупредительный.
– Владимир Петрович, нам необходимо срочно встретиться, потому что информация, которой я обладаю, с каждым часом становится все более важной.