Чтение онлайн

Боярин сидел на белокаменной скамье в своем маленьком садике, который раскинулся перед небольшим особняком на окраине Бостона, и напряженно думал.

Только что Муравей, прозванный так за малый рост и трудолюбие, положил ему на колени распечатку, из которой следовало, что повелитель Западного побережья Жора Марафет нарушил негласную конвенцию и вторгся на принадлежавший Боярину рынок алмазов.

Если бы Марафет, который по своему рангу был Боярину почти ровней, просто продал бы несколько дорогих камней, то Боярин позвонил бы ему, пожурил, а потом они полюбовно решили бы, как разойтись. И все. Но Марафет, используя подставных лиц, выкинул на рынок целую партию алмазов, причем по таким низким ценам, что это безусловно наносило серьезнейший ущерб интересам Боярина.

В Америке это называлось демпингом.

Как это называлось бы в России, Боярин не знал, но пришел в негодование, очень быстро превратившееся в холодное бешенство, и было отчего. Сумма сделки была не очень большой, всего лишь восемнадцать миллионов, но цены… Марафет отдал алмазы за полцены, и Боярину это грозило потерей миллиардов.

Бросив распечатку на песок, которым были посыпаны дорожки в его садике, Боярин перевел взгляд на окружавшую его зелень и попытался успокоиться.

Кусты жасмина, шиповник, розы… Иногда Боярин мечтал о том, чтобы эти невинные растения, прекрасные закаты и восходы, безграничность океана, мерцание звезд в ночном небе, спокойные поля и величественные горы стали тем, что наполняло бы его жизнь, но…

Вступив однажды на путь, вымощенный золотом и драгоценностями и снабженный указателями в виде денежных купюр и финансовых документов, Боярин, как и многие тысячи других, таких же как он, обрек себя на невозможность возвращения к безмятежной и счастливой жизни. И вел этот путь к раскаленным воротам, за которыми вспыхивали мрачные зарева, и горячий ветерок доносил оттуда запах серы и обуглившихся надежд.

Аминь.

Боярин поднялся со скамьи, вздохнул и подошел к небольшому фонтану в виде мраморной девушки, нежившейся под тонкими струями, мягко взлетавшими из-под полированного бортика низкой мраморной вазы, в которой эта девушка стояла. Остановившись перед ней, Боярин сложил руки на животе и влюбленно посмотрел на каменную красотку, изготовленную по его заказу.

Иногда ему хотелось, чтобы порозовела ее кожа, чтобы заблестели влагой и мигнули неживые каменные глаза, чтобы развились по ее согревшейся юной груди застывшие каменные локоны, чтобы выпрямилась она и посмотрела на Боярина с лаской и желанием, но он понимал, что такое уже было однажды и, как известно, кончилось для Пигмалиона весьма грустно.

Вдруг раздался громкий щелчок, и мраморная голова девушки, отвалившись назад, со звонким стуком упала к ее ногам. Из того места на шее статуи, куда угодила пуля, разлетелись мелкие осколки, и один из них вонзился Боярину в щеку. Сморщившись от боли, он пригнулся и бросился к только что покинутой им скамье. Свалившись за нее, он услышал, как вторая пуля попала в его укрытие, снова вызвав фонтан каменной крошки, с шорохом ударившей по кустам. Тогда, извиваясь, как морской пехотинец, ползущий под паутиной из колючей проволоки, Боярин со всей возможной скоростью устремился в заросли шиповника и через несколько секунд надежно скрылся из поля зрения неизвестного снайпера. Выстрелов слышно не было, да и какой идиот в наше время будет палить из снайперской винтовки без глушителя. Боярин понимал это и вовсе не пылал мстительным желанием немедленно найти и схватить неудачливого убийцу.

Но понимал он и то, что снайперы, не способные с первого раза попасть в неподвижную цель, никому не нужны, а значит… Значит, зря он прятался, поддавшись непреодолимому инстинкту самосохранения. Снайпер вовсе не имел целью застрелить его, и эти два выстрела были всего лишь оповещением, что начинается новая игра, в которой одной из ставок может стать его, Боярина, жизнь.

Боярин был хорошим игроком в покер и, поняв смысл события, поднялся с земли и с треском выдрался из колючих кустов. Демонстративно не глядя по сторонам, он старательно отряхнулся, озабоченно хмурясь и сокрушенно покачивая головой, затем посмотрел на валявшуюся в фонтане отбитую голову девушки, у которой при падении откололся нос, выругался и направился в дом.

Поднимаясь по мореным ступеням крыльца, Боярин чувствовал в спине сильный зуд, вызванный назойливыми мыслями о пальце на курке и крестике в оптическом прицеле, но только открыв дверь, позволил себе обернуться и показать невидимому стрелку выставленный средний палец.

После этого он, не торопясь, шагнул через порог и закрыл за собой дверь.

Я чувствовал себя на седьмом небе.

Рита, распластавшаяся рядом, положила мне на грудь голову и левую руку.

Мы оба глубоко и быстро дышали, и наши сердца колотились так, что это наверняка было слышно соседям. Только что мы достигли вершины, оказавшись на которой, начинаешь видеть звезды и кометы, и чувствуешь, как тело пронзают одновременно раскаленная солнечная плазма и космический мороз.

В такой долгой разлуке, какую перенесли мы с Ритой, были и сладость и опасность. Сладость, понятное дело, заключалась в той страсти, которая, накопившись за две недели, вырвалась, наконец, на волю и захлестнула нас ошеломляющей волной, уносящей вдаль от постылого берега обыденности и одиночества и дарящей полет между небесами и землей, между раем и адом.

Ну а опасность - что же опасность…

Элементарно, Ватсон! Во-первых, можно крякнуть от избытка чувств и от взрыва бешено освобождающейся энергии в момент оргазма, но такой печальный исход грозил апоплексическому старцу, каковым я пока еще не был. А во-вторых, и это уже касается всех возрастов, можно, перестаравшись, сломать инструмент любви, который некоторые по недомыслию считают вечным и прочным, как Баальбекская веранда. Это серьезное заблуждение, и в пору моей реаниматорской деятельности я неоднократно сталкивался с ситуацией, когда в приемный покой врывался мужик с выпученными глазами, державшийся за промежность и умолявший спасти его. В общем-то, в этой травме нет ничего особенно страшного. Все поправимо, но люди, с которыми это случалось, почему-то предпочитали, чтобы у них оказались сломанными обе ноги, а не член.

Ну да Бог с ними, с дураками.

В общем, ничего я себе не сломал и ничего Рите не проткнул.

И лежали мы с ней, запыхавшись, и не могли пошевелить ни рукой, ни ногой, не говоря уже о других шевелящихся органах. Сладкие мурашки бегали по моему телу, огромная кровать, верой и правдой послужившая нам, плавно раскачивалась в пространстве, в ушах шумел прибой, а потолок эротично изгибался, и по нему временами пробегала непристойная дрожь.

Прошло некоторое время, может быть - десять минут, может быть - десять лет, и, наконец, я почувствовал себя способным пошевелить языком. Но не более чем для того, чтобы хрипло и тихо сказать:

– Я вроде живой. А ты?

Указательный палец на левой руке Риты зашевелился, и, скосив глаз, я увидел, как он, слабо двигаясь, написал на моей груди - «да».

Посмотрев наверх, я увидел, что потолок обрел былую неподвижность и надежность, и радужные переливы, которыми он светился совсем недавно, исчезли, уступив место бесстрастному белому цвету.

Тогда я собрал силы и повернулся на левый бок.

Мы оказались нос к носу, и я чувствовал теплое дыхание Риты, которое щекотало мне губы, вызывая желание чихнуть. Так оно и вышло. Несколько раз судорожно втянув в себя воздух, я чихнул и почувствовал, что именно в этот момент силы и способность к действию вернулись ко мне.