Родичи
Шрифт:
– Ах, охранник… – рассеянно пробормотал патологоанатом, затем вскинулся. – Алеха?!! – вскричал он и, сорвав простыню, оглядел мертвого бугая. – Да как же!.. Не может быть!.. Я же его сам вчера на работу устраивал!..
Далее патологоанатому поведали абсурдную историю о гибели десантника Алехи и о спасении Никифора Боткина.
– Ты мозги у него погляди, – предложили. – Может, опухоль какая?
Захлопнув дверь, Ахметзянов коротко взвыл, склонился над мертвым Алехой и на всякий случай приложил пальцы к шее, надеясь отыскать пульс. Под толстой кожей ничего не стучало.
– Что-то нехорошее случилось? – послышалось за спиной у прозектора, и Ахметзянов вздрогнул. Он успел забыть о молодом человеке.
– А вы не видите?!! – огрызнулся он через плечо.
– Вижу покойника, – ответил студент. – Но у вас здесь много таких…
Патологоанатом уселся на край каталки и, закурив, объяснил, что мертвый охранник был сыном его знакомой, которая несколько месяцев умоляла устроить сына на работу. И вот в первый день!..
– Что я ей скажу?!!
– Я вам соболезную.
Ахметзянов хотел было послать молодого человека куда подальше, но слова сочувствия были произнесены с необыкновенной искренностью, и патологоанатом ответил:
– Спасибо.
Прозектор ушел к окну и, уставившись в ночное окно, машинально перелистнул балетный журнал. Студент Михайлов обошел вокруг каталки с мертвым Алехой и остановился посреди помещения.
– Хотите, я вам станцую? – спросил он.
Ахметзянов закашлялся и, обернувшись, посмотрел в самые глаза молодого человека. В них было небо, а киноварь растворилась в лазури.
– А говорите, не танцор…
– Мне нужно посмотреть журнал.
– Пожалуйста.
Патологоанатом двинул по подоконнику «Российский балет», молодой человек взял журнал, на секунду прикрыл глаза, затем вдруг распахнул. Ресницы словно бабочкины крылья взмахнули. В его лице обозначилась еще большая серьезность, сквозь тело будто искра прошла, студент Михайлов расправил руки, сделал несколько изящных плие, затем великолепный каскад па-де-буре, а в довершение почти с места прыгнул так высоко и затяжно, что прозектор не выдержал и завопил:
– Барышников!!! Нуриев!!! Нижинский!!!
Он почти плакал от созерцания волшебной картины. Каскады прыжков сменялись выразительной пластикой, на смену ей опять невероятные прыжки, а в довершение всего в морге вдруг опять запахло летом, лесом и земляникой…
Неожиданно студент закончил танцевать и сказал:
– Все.
– Ах, как мне бы хотелось еще! – взмолился Ахметзянов.
– Больше не могу, – развел руками молодой человек, ничуть не запыхавшийся. – Я станцевал вам весь журнал. Там больше нет картинок.
Ахметзянов глупо улыбнулся и спросил:
– Да?
– Да.
Прозектор еще закурил и поинтересовался, чувствует ли господин А. какие-нибудь посторонние запахи?
– Запахи? – задумался молодой человек. – Пожалуй.
– А какие?
– Пахнет летним лесом.
– А еще чем?
– Ягодой.
Ахметзянов знал, какой ягодой пахнет и где та помещается, но спросил о том же и студента Михайлова.
Студент развел руками.
– Земляникой, – с хитрецой в голосе объявил патологоанатом. – А произрастает сия ягода…
Прозектор на цыпочках подкрался к каталке с Алехой и откинул простыню. Обернулся к студенту:
– Хи-хи.
– Что вы ищете? – поинтересовался молодой человек, когда понял, что разделыватель трупов лезет пинцетом в нос мертвеца.
– А сейчас увидите…
У Алехи нос был здоровенный, а потому Ахметзянов сменил пинцет на более надежный зажим и полез им в ноздрю покойного:
– Здесь она, здесь!
Казалось, еще немного, и сам патологоанатом влезет в ноздрю целиком. Но ничего подобного не произошло, что-то хрустнуло в голове мертвеца, Ахметзянов улыбнулся и принялся осторожно вытягивать зажим.
– Есть! – воскликнул он, когда металл целиком оказался снаружи. – И как вам это?!!
Он поднес зажим почти к самому лицу молодого человека. На конце инструмента, крепко схваченная, висела целая гроздь земляники, источающая запах, от которого голову кружило.
– Ну, каково же! Две… пять… девять… двенадцать!!! Целых двенадцать штук! – Ахметзянов втянул в себя аромат и сглотнул слюну. – Листочки…
Молодой человек взирал на эту картину абсолютно спокойно. Он даже иногда отворачивался и пытался вглядываться в ночь за холодным окном.
– Хотите? – заговорщически предложил патологоанатом.
– Нет, спасибо, – рассеянно ответил студент Михайлов.
– Как хотите!
Тотчас Ахметзянов засунул куст себе в рот, где его язык завертелся, обдирая с кустика ягоды. Затем прозектор выплюнул стебель, а плоды безжалостно прожевал и сглотнул.
– Что вы делаете? – изумился молодой человек.
– Ягоды ем, – чавкая, сообщил прозектор. – А что такое?
Студент Михайлов зажмурился.
– Что случилось?
– Нет-нет, ничего, – отмахнулся молодой человек, хотя по лицу его было видно, что событие произошло. Щеки господина А. слегка порозовели. Он дождался, пока Ахметзянов сглотнет сладкую последнюю молекулу.
– Скажите, – вопрос давался ему с трудом. – Розину ягоду вы тоже съели?
– Землянику?
Студент что-то промямлил.
– У нее всего-то было по ягоде в ноздре. Но и у машиниста, и у помощника его – по целому кусту!
Молодой человек быстро замигал. Казалось, что он вот-вот заплачет, но глаза его были сухи и представлялись теперь не голубыми, но почти синими.
– Что-то не так? – поинтересовался Ахметзянов и тотчас сам понял, что не так.
Носы, покойники, земляника, Алеха, господин А. – все было неправильно. Это ощущение было едва уловимым, но оно сильно напугало прозектора, напугало так, что по телу поползли мурашки с горошину каждая… Впрочем, страх и странное ощущение исчезли внезапно, как и накатили. Ахметзянов встряхнулся, посмотрел на часы и сказал, что времени к четырем утра, а сна ни в одном глазу.