Родичи
Шрифт:
В это же самое время медицинский полковник Громов проводил Никифору Боткину трепанацию черепа. Присутствующий персонал наблюдал за руками военврача и с каждым его действием все более убеждался, что вояка не спасет их гения. Уж больно пальцы хирурга были толсты и неуклюжи…
Всем привиделся лик Ахметзянова, его ясная улыбка, но тут полковник Громов вдруг сказал всем: «Спасибо за хорошую работу», – быстро сбросил халат прямо на пол, щелкнул кровавыми перчатками и скорым шагом направился к выходу.
– Жить будет? – поинтересовался кто-то с удивлением в голосе.
– А как же…
Дверь в операционную хлопнула.
Спящего Боткина отвезли в девятнадцатую палату и установили кровать возле кровати полковника Бойко. Иван Семенович находился к этому моменту в сознании, чувствовал себя прилично, лишь в легких было неприятно – от наркоза. Его прооперированная рука была упакована в аппарат Илизарова, и со стороны казалось, что полковник вознес ее для приветствия «Хайль Гитлер!».
Едва придя в себя, полковник Бойко обнаружил на тумбочке стакан киселя из неизвестной ягоды и книжицу, автором которой был некий Палладий, в скобочках Роговский. Пусть себе валяется, решил полковник, еще раз посетовал на травму, погрустил о смерти Арамова и заставил мозг думать о расследовании дела…
На этом занятии его и прервали санитары, вкатившие в палату прооперированного Никифора Боткина, еще несколько часов назад практиковавшегося на локте Ивана Семеновича.
– Что с ним?!! – изумился полковник.
– А так его убить хотели, – пояснил санитар с вареником вместо лица. Явно, что вареник был с вишней.
– Как убить!!! За что?!!
– Алеха сбрендил, саданул доктора дубинкой по голове, черепуха и треснула. Она что, она не гранитная, известно.
– Да кто он такой, Алеха?! – вскричал Бойко.
– Охранник наш, – ответил санитар с лицом как вареник и выдохнул густо, отчего Ивана Семеновича чуть не вырвало.
– Ну, иди отсюда, иди!
– Так точно, – отрапортовал санитар.
Уже в дверях он предложил, если душа запросит, сбегать.
– Куда? Ночь на дворе!
– Знаем куда, есть места. Вы только на кнопку жмите!
Ушел.
Иван Семенович сел в постели и стал вглядываться в лицо хирурга Боткина. «Вот, действительно, не знаешь, где найдешь, где потеряешь, – подумал Бойко. – Живем как на войне».
Почувствовав нужду, полковник поднялся с кровати и осторожно, мелкими шажками, отправился в туалетную комнату, где ясно ощутил ужас перелома правой руки. Левой получилось мимо, как ни целился.
Полковник шепотом выматерился. Возвращаясь к кровати, он размышлял о том, что стреляет с двух рук одинаково, а тут все «в молоко».
Отхлебнул киселя, еще раз поглядел на книжку какого-то Роговского и вспомнил о жене. От сего воспоминания слезы навернулись на глаза офицера.
– Машеньке-то, Машеньке никто не сообщил! – проговорил он вслух и бросился к шкафу, где висел пиджак. Попутно саданул аппаратом Илизарова по спинке кровати Боткина, закусил от боли губу, добрался до пиджака и выудил левой рукой мобильный телефон.
Чтобы набрать номер, ему пришлось сесть и положить трубку на колени.
– Ах, Машенька, Машенька, – бормотал полковник, тыкая указательным пальцем левой руки в мелкие кнопки.
Ответили сразу.
Мягкий, любимый голос с трещинкой.
– Ваня, ты?! – взволнованный до предела.
– Я, милая, я… – Глаза полковника вновь наполнились морем.
– Где ты, родной, я с ума схожу! Мне сказали, что твоего шофера убили!.. А от тебя вестей никаких, никто ни слова про тебя!..
– Прости, золотко! – Слезы обжигали полковничьи колени, но сам он был беспредельно счастлив этой минутой. Ему казалось, что тело его может превратиться в радиосигнал и теплой волной укрыть встревоженную Машеньку, отогреть ее сердечко.
– Со мной все в порядке, – сказал, стараясь не выдавать сильнейшего волнения. – Сегодня не приду, ты уж прости меня, любовь!
Связь неожиданно оборвалась – ушла «зона». Сколько еще ни пытался полковник настукать на телефоне номер, звонок срывался.
Он немного успокоился и лег. Стал думать о Машеньке, жене.
Он вспомнил, как познакомился с ней в ЦПКиО им. Горького в Москве…
Иван Семенович, будучи уже тридцати двух лет от роду, праздновал звание майора и в компании сослуживцев отправился в Парк культуры. Сначала хотели крутануться на «чертовом колесе» и выпить шампанского, а потом серьезно посетить бар «Пльзень» и там добрать чешского разливного пива, укрепив его водочкой один к трем…
Он увидел ее, когда кабинка достигла вершины колеса.
Тоненькая, совсем еще девочка, в белом платьице, она стояла, запрокинув голову, и смотрела в небо.
«Господи! – взмолился свежеиспеченный майор. – Только стой так и смотри!»
Она стояла и смотрела, а он усилием воли старался ускорить вращение колеса. А потом она опустила голову и пошла себе по дорожке прочь.
А он чуть не заплакал…
Когда колесо вернуло его на землю, он побежал к тому месту, где еще несколько минут назад трепетало белое платье… Он обегал весь парк, но так и не нашел ее, а потому возвратился на то место, откуда она смотрела в небо, и вдруг ощутил слабый запах лаванды.
Это ее запах, понял майор и, словно собака, сначала медленно, затем все быстрее устремился к набережной, улавливая ноздрями молекулы лаванды.
Она сидела на гранитных ступенях возле самой воды, и некоторое время он любовался ее шеей, нежными прядками волос, выбившимися из высокой прически.
– Зачем же вы ушли? – спросил майор, и она обернулась.
Ей было от силы лет семнадцать. Большие темные глаза смотрели на майора без удивления.
«Я женюсь на ней», – понял майор, когда разглядел веснушки на обнаженных плечах. Он знал наверняка, что, когда разденет ее, веснушки будут разбрызганы по всему телу. А еще он знал, что проживет с ней всю жизнь и каждую ночь будет пытаться слизнуть солнечные брызги…
– Меня зовут Мария, – улыбнулась, дав посмотреть на белые зубы и язычок.
– Капитан Бойко, – представился и тотчас поправился: – Майор… Иван…
Она расхохоталась.
– Что вы рассматривали в небе?
– Ничего я в небе не рассматривала.
– Да нет же! – настаивал майор. – Вы целых пять минут… Я думал, что в небосводе появятся дырки…
– Я смотрела не на небо, – легкий порыв ветра облепил ее колени тонкой тканью платья. – Я смотрела на вас…
Ей было семнадцать, а потому он целовал ее веснушчатое тело в строжайшей тайне от всех, даже друзья не знали о существовании Маши.