Чтение онлайн

У Лун смутно слышал придавленный смех: то смеялись его сыновья, потешаясь над странным, противным рассудку желаньем. Но в этом желании ключ к возвращенью домой. Ведь вагон пряных зерен – единственное, что стоит между мной и неправдой людей, между мной и нап астями Неба.

Весь вечер ругались друг с другом два брата: никто не желал отправляться с отцом в утомительный, не предвещавший какой-либо выгоды путь.

– Ты не знаешь, у брата кривая нога? – вне себя заорала Ци Юнь на Чай Ш эн’а. – Хромого не совестно за сотни ли [7] посылать?

Чай Ш эн вытянул шею:

– Хромой? Как за бабами бегать, быстрее меня ковыляет. Я что, при разделе имущества больше его получу?

Назревал мордобой, но Ци Юнь нашла выход:

– Монета! Лицом к небу ляжет, поедет Ми Ш эн. Если нет, едешь ты.

Медный грош, подскочив пару раз, подкатился под н оги Чай Ш эн’у.

– Опять не везет! – чертыхнувшись, Чай Ш эн повернулся к отцу, что без признаков жизни лежал на бамбуковом ложе. – Я как-нибудь это снесу. Если только найду его деньги. Где деньги его?!

– Он на них купил землю в селении Кленов и Ив. Ни гроша не осталось.

– Земля тоже деньги. Купил, так должны быть бумаги. Куда он их спрятал?

– В ларец, – мать помялась немного, но всё же сказала сквозь зубы: – Он ларчик под крышею прячет.

Чай Ш эн дотемна искал ларчик У Л ун’а. Забравшись на лестницу, он выбивал молотком кирпичи, но нашел только двух жирных крыс и охапку густой серой пыли. Где чертов ларец? Заподозрив обман, Чай Ш эн спрыгнув с бамбуковой лестницы, в ярости крикнул Ци Юнь:

– Ты, небось, прикарманила ларчик?

– Куда мне? Ты должен бы знать его нрав: никогда мне не верил.

Ци Юнь и сама-то была в замешательстве: ясно же видела, как муж засовывал ларчик под крышу.

– Оставь, он давно перепрятал. Весь дом разломай, ничего не отыщешь. Он прятать умеет. Коль хочешь найти, так спроси у него.

Злость сменилась отчаяньем, ибо Чай Ш эн понимал, что У Л ун не отдаст ему купчие вплоть до последнего вздоха. А может быть, так и умрет, ничего не отдав. Чай Ш эн вышел во двор, поднял лестницу над головой и швырнул, отводя изводимое жгучей обидою сердце, на землю.

– Что это? – У Л ун, приоткрыв оба глаза, внимал перестуку бамбуковых планок.

На бледном лице его в странном согласии соединились две мины: страдания и замешательства.

– Что? Я не вижу. Что это гремит?

– Это лестница. Лестницу я починяю, – Чай Ш эн из желанья помучить У Л ун’а повлек по земле, то дело пиная ногами, разбитую лестницу. – Шум раздражает? Так уши заткни.

– А я думал, я в поезде. Мне показалось, что рельсы дрожат...

Ночью хлынул с небес первый дождь этой осени. Ливень наполнил журчанием, стуком и гулом всю улицу Каменщиков. Из железной трубы, закрепленной на крыше лабаза Большого Гуся, хлестал мутный поток, обдававший бессчетными брызгами ветхое ложе У Л ун’а. Любимое ложе. Омытые влагою планки его чуть заметно мерцали во мраке.

Ци Юнь, собиравшая сумки в дорогу, открыла тяжелые ставни. Дождь шел то сильнее, то тише, но не прекращался. Видать, до утр абудет лить. Ци Юнь, выставив руку в окно, принял ана ладошку холодные капли. Ей вспомнилось вдруг, как покойница мать говорила: «Род ится злодей, небо плачет дождем. Умирает злодей, небо вновь проясняется».

Рельсы тянулись на север, в бескрайнюю хмурую даль под подернутым дымкой дождя серым куполом неба. Вокруг на ветру трепетала густая листва. Над рекой, едва черный состав неуклюже вкатился на старый пар ом, появилась полоска слепящего света. Пробившись сквозь строй кучевых облаков, стрелы теплых лучей вдруг ударили в водную гладь, окатив золотистым сияньем вагон с паровозом.

– Сюйчж оу [48] проедете, кончится дождь, – снизу вверх закричал машинисту паромщик.

– Что дождь? – машинист, приоткрыв заскрипевшую дверь, оглядел небосвод. – Ныне время такое: не знаешь с утра, доживешь ли до вечера. Дождь. Кто теперь убоится дождя?

Из вагона, набитого свежим зерном, не увидеть осеннего неба. Сквозь трещины в крыше сочились тяжелые капли, внезапно пропавшие после речной переправы. Чай Ш эн дернул вниз небольшое окно – поддал ось и заело. Одну только руку и высунешь. Из всех окрестных красот удалось разглядеть лишь мелькавшие с бешеной скоростью ветви деревьев.

У Л ун лежал навзничь на куче зерна. Дневной свет, пробивавшийся в щель приоткрытого сыном окна, освещал его хворую плоть. Чай Шэн тупо глазел, как колышется в сумраке белое, словно бумага, лицо; как колеблются в такт с перестуком колес исхудалые члены.

– Мы едем на север? – У Л ун пробудился от мертвого сна. – Мне кажется, едем на юг.

– Да на север, на север, – Чай Ш эн, зачерпнув горстью рис, с отвращеньем взглянул на папашу. – В могиле, считай, а всё людям не веришь.

– На север, – У Л ун смежил веки. – В селение Кленов и Ив. Я «вернусь разодетый в парчу и шелка» [45] . В детстве я повидал, как «в шелках возвращались» из города люди. Они на быках привозили в село по телеге зерна. Я на поезде. Целый вагон. Одному человеку за жизнь не осилить.

Чай Ш эн промолчал. Бесконечный томительный путь погружал его в смертную скуку. Теперь он жалел, что не взял с собой в поезд сверчков. Часть питомцев смогла пережить холода ранней осени, и, теребя их соломинкой, он наблюдал бы за славными схватками.