Чтение онлайн

– Это же не впервые. К тому же тут осталась кое-какая работа.

– Дети ждут встречи с тобой. Твой любимый маленький примат скучает по тебе.

– Нет, – сказал он решительно. Его рука сжала ее бедро. Она чувствовала прикосновение каждого пальца: это было предупреждением о том, что могло произойти. Он поднял другую руку и медленно провел ею по ее бедру.

Для нее это был последний сигнал тревоги, она почувствовала сильное сердцебиение. Подумала о том, что еще не поздно отойти от кресла, взять свою кофту и уйти. Но вместо этого она закрыла глаза и ждала. Его пальцы расстегнули пуговицу на ее джинсах и застежку молнии, он прижался щекой к ее коже. Она еще крепче прижала к себе его голову. Сердце стучало так сильно, что она подумала о том, чувствует ли он биение ее пульса сквозь мягкий пушок своей бороды.

Он взглянул на Шон снизу вверх. Нельзя было не понять того, что она выразила своим ответным взглядом. Он встал и поцеловал ее, и впервые за этот день вкус сажи и пепла не был ей неприятен. Она прижалась к нему всем телом в знак согласия. Он через голову стянул с нее свитер, подняв в комнате облачко пепла, и повел ее к дивану. Когда она почувствовала его губы на своей груди, Шон уже знала, что именно этого она ждала со дня их первой встречи, с того момента, когда погрузила свои пальцы в корзину со скользкими черными кофейными зернами.

Потом она лежала в его объятиях, они едва умещались вдвоем на диване, который не было времени раздвинуть. Но хотя она наслаждалась теплотой, исходившей от его тела, что-то было не так. Ей не хватало воздуха. Один вдох был слишком глубоким, несколько других слишком мелкими. И эта дрожь по всему телу. Она ползла по животу, по ногам, перешла на руки.

– Ты дрожишь, – сказал он, встал, достал из шкафа одеяло и принес. Она села, чтобы он мог закутать ее, но дрожь была теперь почти конвульсивной.

– Кажется, я заболеваю. – Шон встала и деревянной походкой прошла мимо него в ванную, стараясь сдержать рвоту. Закрыв за собой дверь, она наклонилась над высоким белым унитазом, подстелив одеяло себе под колени. Она разревелась. Рвота всегда сопровождалась у нее плачем. Малейшая тошнота превращала ее в двухлетнего ребенка. Она вытянула руку и включила вентилятор, чтобы Ивен ничего не услышал.

Тошнота все не отпускала, пот ручьями стекал по ее шее. Голова кружилась, ей представлялся Дэвид, меняющий салфетку Хэзер, чистящий морковку для оленя.

– Дэвид, – прошептала она. – Мне так жаль. Она тужилась. Еще и еще. Ничего не получалось; она не в силах была остановить спазмы.

Ивен уже оделся, когда она вышла из ванны. Его лицо было белым.

– С тобой все в порядке?

Ноги донесли ее только до дивана, и она села, снова завернувшись в одеяло.

– Все нормально, – прошептала она. – Это у меня от смущения. – Она опять начала плакать, он сел рядом, сжимая ее руки сквозь одеяло.

– Прости меня, – прошептал он ей на ухо. – Это никогда не повторится.

Она покачала головой.

– Да, больше никогда. – Она встала и начала одеваться. На столе лежали четки Ивена. Простые деревянные шарики, почерневшие от времени. Как-то он признался ей, что, когда впервые дотронулся до груди девушки, то почувствовал себя таким грешником, и потом часами молился, перебирая четки. Не этим ли он займется, когда она уйдет? Не так ли проведет Рождество?

Когда Шон подъехала к дому, она заметила через арочное окно гостиной мигание синих и белых огоньков на украшенном рождественском дереве. Войдя в комнату, Шон увидела, что Дэвид успел накормить и приодеть мальчиков, Хэзер уже спала. Взглянув на нее, Дэвид нахмурился:

– Боже мой, ты выглядишь совершенно разбитой. – Он направился к ней, но Шон проскользнула мимо.

– Дай мне отмокнуть в ванной, чтобы избавиться от сажи, – сказала Шон. Она не могла встретиться с ним взглядом: боялась, что он все поймет.

Он последовал за ней в ванную.

– Дай мне твою одежду, я положу ее в стирку, – скомандовал Дэвид.

Он приготовил ей какао, она сидела в кресле-качалке, наблюдая за тем, как он раскладывает игрушки под деревом. Он был озабочен тем, чтобы расположить игрушки в определенном порядке: Джейми должен был найти сначала гоночную машину, а потом уже железную дорогу. Кейт должен был обнаруживать игрушки вперемежку с новой одеждой.

– Он ненавидит обновки, но, может быть, это научит его в следующий раз не играть с дегтем.

Дэвид засмеялся и произнес доверительным тоном:

– Мне бы хотелось, чтобы Хэзер была немного старше. Помнишь первое Рождество когда мальчики уже понимали, что происходит?

Она кивнула. Это действительно было замечательно.

Он дотронулся до стеклянного единорога, висевшего на нижней ветке дерева.

– Джейми захотел повесить его сюда, но это низковато. Как ты думаешь, стоит ли мне перевесить его повыше?

Шон кивнула. Она смотрела, как он перевешивает единорога, и думала о том, каким чудесным был этот большой красивый мужчина, который ничего так не желал, как увидеть радость на лицах детей в рождественское утро. Она почувствовала, что ком сдавливает ее горло. На какой идиотский риск она пошла.

– Ты плачешь? – Он встал и прижал теплую ладонь к её щеке.

Она пожала плечами.

– Игрунки… ты ведь знаешь. Сможем ли мы раздобыть новых?

Шон говорила об игрунках, как будто они были причиной ее слез. Дэвид хотел посадить ее к себе на колени, но она осталась в кресле, чувствуя себя недостойной его заботы. Ей хотелось бы найти в себе силы и рассказать ему, что произошло. Она нуждалась в его прощении. Возможно, она смогла бы признаться, будь это какой-нибудь другой мужчина. Но Ивен давно уже стал частью их семьи, их жизни.

Это пройдет, говорила она себе. Они с Ивеном просто забудут о том, что произошло, и все постепенно пройдет. Она обещала себе, что это никогда не повторится.

И пока не умерла Хэзер, она держала свое слово.

Дэвид сидел в кабине самолета и ждал Джилиан Крейг. Она опаздывала, и это его беспокоило. Она должна была замещать его в течение тех двух недель, что он проведет в Перу, и он не хотел бы, чтобы она все испортила. Скоро уже надо было подниматься в воздух, если он намеревался вовремя сделать первый репортаж. К тому же он не хотел пропустить восход солнца. Рваные пурпурные облака над горами обещали хороший восход. Можно было бы подумать, что за семь лет работы они ему изрядно надоели. Но нет, каждое утро он поднимался в воздух с улыбкой на лице. И за это ему еще вдобавок платили восемьдесят тысяч долларов в год. Лучшей работы он не мог себе представить.