Чтение онлайн

– Кто?
– не понял Сашка, глядя на сушилку пустыми глазами.

– Опять зеркальце сперли. И ручку вон от двери, видишь, отвинтили!

– Да черт с ними, не сторожей же ставить.
– Сашка начинал успокаиваться. Пока мыл руки, долго и тщательно, как хирург. Толика не слушал, бичевал себя: ведь неплохо же к нему относятся, все, без исключения, так нет, мерещится что-то, сам же и выискивает не поймешь чего - ну что начальник, ну что он ему плохого сделал?! Сашка отчаянно ругал себя. Потом обрушился на Толика.
– А может, ты и отвернул?
– спросил ехидно.
– А чтоб выкрутиться, на других валишь?

Глаза у приятеля застыли.

– В другом месте я б тебе...

– Место в самый раз, подходящее, - усмехнулся Сашка и сам сообразил, что сморозил очередную глупость.
– Да ладно, я пошутил.

Толик был отходчивый, простил. Но они сразу же и разошлись.

В комнате ничего не изменилось - журнал был толстенный, до конца рабочего дня. Оставшиеся полтора часа Сашка просидел в одиноком молчании. Корил себя, сладострастно подергивал за болезненные жилки и упивался самоуничижением. Лишь под конец работы юродствовать надоело. Но тут в дверь просунулась голова:

– Все на профсоюзное собрание!
– и скрылась.

Этого еще не хватало! Сашка собрал "дипломат", встал. Улизнуть не было никакой возможности. Женщины из сектора не расстраивались - не все ли равно, где досматривать журнал.

Собрание было отдельским, привычным. Николай Семенович мастерски усыплял публику.

– Товарищи, за истекший период времени текущего квартала, - с чувством говорил он, - массив проделанной работы перекрыл все номинальные показатели типовых характеристик научно обоснованного планового графика исследовательских тем и опытно-конструкторских разработок, нацеленных на достижение коренного перелома, резкого повышения и качественного скачка... Так в чем же, товарищи, алгоритм успеха?

Сашка слушал и не понимал - при чем тут профсоюз, его члены и он, Кондрашов, лично!

– Да-а, - прошептал сидящей рядом машинистке Леночке, глубокомысленно и опять-таки как бы со стороны, - тут дело, конечно, в алгоритме.

Начальник обладал острым слухом и хорошей реакцией.

– Кондрашов желает что-нибудь дополнить, уточнить? Прошу!

Сашка перепугался, сник, замотал головой.

– А алгоритм успеха вот в чем...

Выступления он не слышал и не слушал, своих проблем хватало. Выход виделся один - надо менять что-то, иначе вконец изведешься. "Твердость, воля, непреклонность и, главное, абсолютное безразличие ко всему на свете, что бы ни происходило!
– решал он, натягивая куртку и заматывая поверху толстый белый шарф.
– Строгий, спартанский образ жизни - и за недельку нервишки перестанут трепыхаться".

– Счастливо, Сашок!
– кивнула на прощание Леночка. Она к нему неровно дышала.

Сашка чуть склонил голову - начинать, так прямо сейчас. И пошел на выход. По дороге забежал в буфет. Хозяйка пищеблока Наташа сидела и читала книжку, спешить ей было некуда.

– Привет, подруга, - с ходу бросил Сашка, протягивая мятый трояк, - мне парочку.

Наташа сначала одернула свою белую форменку, пригладила волосы, а уже потом удивилась.

– Ты что?!

– Спокуха, я видел, как завозили.

– Так это для руководящего состава!

– И для нас парочка найдется, так?
– Улыбка довершила дело.

Быстро запихнул две бутылки пива в "дипломат" и убежал, не попрощавшись. Буфетчица Наташа долго смотрела на оставшуюся открытой дверь.

В автобус Сашка влез перед самым носом начальника, чего раньше никогда не бывало. И от этого почувствовал себя если не героем, то, по крайней мере, человеком, способным на поступок. "Вот так и держать!" - подбодрил себя, не догадываясь, что начальнику было по большому счету наплевать - впереди ли него какой-то там Сашка Кондрашов или позади. На четвертой остановке выскочил из автобуса, уверенно раздвигая штурмовавших двери.

– Эй, полегче!
– прохрипели в затылок.

Сашка ответом не удостоил, прошел мимо, к метро. После темной улицы свет казался чересчур нахальным, приходилось щурить глаза.

В метро Сашка чувствовал себя неуютно, выставленным напоказ. Особенно когда было мало народа: сиди и смотри на целый ряд незнакомых людей, а они на тебя пялятся - кино наоборот. Хорошо, когда читают или спят, хорошо, но всегда найдется тип, а чаще этакая неестественно прямо сидящая дама - и начинают перебирать глазами каждую черточку лица, складку одежды, да при всем при том вовсе не пытаются скрыть своего отношения к увиденному, отношения, как правило, малоприятного. Нет, не любил этого Сашка. В толчее было лучше - уставишься кому-нибудь в затылок или в стенку и стоишь себе.

Но самое худшее, когда ни то ни се, когда народу средне. Читать Сашка в метро не мог, спать или притворяться, что спишь, тем более. И его обжигало на каждой остановке. Двери разъезжались, люди входили... и хорошо, если это была молодежь - тогда он спокойно сидел - или пожилые, беременные, с детьми на руках - тогда он сразу вскакивал, но было и нечто среднее, не вписывающееся в категории, заставлявшее мучиться сомнениями - то ли уступить, то ли это будет смешно выглядеть. Он клял про себя моложавых старцев и подтянутых загримированных старушек, ругал последними словами эту дурацкую широченную моду в женской одежде, когда самая юная и стройная школьница выглядела будущей мамашей, направляющейся прямехонько в роддом. Но чаще поднимался, лишь бы не сидеть, не мучить себя. Вставал всегда первым, даже если рядом сидели пионеры-всемпримеры, солидные абитуриенты и уже подрастерявшие солидность студенты-старшекурсники. При этом всегда завидовал их выдержке, а себя казнил за слабость характера. Каждая поездка домой превращалась в пытку, не очень страшную, не грозящую лютыми последствиями, но изощренную и затяжную. На работу ехать было приятней - в транспорте, исключая редких ранних пташек пенсионного возраста, толпился лишь здоровый и моложавый служиворабочий люд.

Но сегодня все должно быть иначе! Сегодня Сашка решил задавить в ,себе уколы и трепыхания совести. Твердость, воля, непреклонность, безразличие... Пускай мелочь, вот с мелочей и начнем. Ведь удается же другим, да почти всем, а он что, хуже?!

Проскользнул в дверь, не дожидаясь, пока все выйдут, и уверенно плюхнулся на свободное место. В ту же секунду над ним нависла чья-то раскормленная до чудовищных размеров фигура в сером буклястом пальто. Старичок, сидевший рядом, покосился на Сашку, но головы не повернул и ничего не сказал. Не выдержал сосед слева, уступил. "Так и держать, - отозвалось победно в груди, - выигрывает тот, у кого выдержки побольше. Главное, чувствовать себя на своем месте!" Но радовался недолго. Перед ним застыла пожилая женщина с двумя сумками в руках и усталым лицом. "Ну чего, спрашивается, места мало?
– Да вон же, оборотись - три девчонки сидят, самое большее семиклассницы, ну что же вы молодежь-то не хотите воспитывать, привыкли, что одни и те же уступают, и когда им по десять было, и по двадцать, и по тридцать пять, привыкли, что они не откажут, а другие поколения как же, как сидели в двенадцать, так и в двадцать пять и в сорок сидеть будут! Ну чего не перед ними встала-то, ведь помоложе, ну до каких же..." Сашке стало не по себе. Угрызения совести терзали его нешуточно. "Ну нет, хоть наводнение, хоть пожар, триста беременных инвалидов - не шелохнусь!" Старичок вновь покосился, вздохнул протяжно, еле слышно. Сашка опустил глаза, чувствуя, как судорогой сковало шею и затылок. Девчонки напротив трещали без умолку, похохатывали, елозили по сиденью. "Ведь вот же, хоть бы что, ну почему им все до фонаря, а я как на сковородке, как на скамье подсудимых?! А паренек в конце сиденья? Уперся в свой детективчик - и трава не расти, а на лице - игра интеллекта, увлеченность. Ведь могут же люди! Эх, неврастеник законченный, ладно, тихо. Спокойствие, безразличие..." Через две остановки женщина вышла. А взамен нее в дверь не вошел, но прямо-таки ввалился и двинул к Сашке, чуть не падая, пошатываясь на трясущихся полусогнутых ногах, еле живой пенсионер, подслеповатый и с палкой в руке. "Чуют они, что ли?! Нет, нет, нет, держаться!" Сашка склонил голову еще ниже. Старик рядом вздохнул протяжнее и встал.

На душе было слякотно и гадко. Девчонки по-прежнему щебетали, паренек упивался чтивом, а Сашка пылал на костре. И казалось ему, что все в вагоне наслаждаются созерцанием его медленного и мучительного самосожжения. Безразличным и спокойным оставаться не удавалось. Куда там! Он не помнил момента, когда чувствовал себя поганее.

Вышел на три остановки раньше в наипаскуднейшем настроении, взвинченный до предела. Пробираясь к эскалатору, каждый случайный толчок воспринимал как пощечину. С большим трудом сдерживал себя - еще не хватало вспылить, наделать глупостей. И опять ему казалось, что все смотрят на него, и не только осуждающе и насмешливо, но вообще как на чокнутого. "К черту все! Не к невропатологу надо, а в психушку, сразу, без всяких там консультаций!" Его сильно тянуло наверх, глотнуть чистого холодного воздуха, выбиться из толчеи, постоять где-нибудь в безлюдье, в темноте.