Разведотряд
Шрифт:
— А вместе? — хрипловатым, словно спросонья, голосом спросил Новик.
— Вместе это «Почтовый дуб, 28 мая 1943-го»… — раздалось за его спиной с несколько наигранным драматизмом Мефистофеля, явившегося из сценического люка. — О руническом нарезном календаре вы не слыхали, Мария Васильевна? Кстати, в очередной раз искренне преклоняюсь перед вашей образованностью… — сбросив с плеча войлочный полог, Войткевич вошёл в землянку.
Саша это увидел только по тени, пересекшей засаленные доски стола; он так и не обернулся, хоть и прошлась, продёрнула по спине жёсткая щётка нервной дрожи, вроде той, которой конскую шкуру чистят. Впрочем, подавшись назад, на лавку, обнаружил, что руки девать совершенно некуда, а оставить на столе — ещё, чего доброго, станет заметно, как они дрожат. А этого не хотелось бы, хоть и никак не унять: не кто-то там, а разоблачённый враг стоял за спиной.
Наконец руки Новик положил на пояс, на ремень, почти рефлекторно коснувшись пальцами правой руки клапана кобуры…
— Да брось ты! — заметил это его движение Яков. — Не шухерись… Простите, Мария Васильевна, — прищёлкнул он каблуками сапог, точно раскаявшийся гусар и понурил голову. — Обмолвился. Исправлюсь. — И тут же исправился: — Не бойся…
Повернулся к Новику и даже положил руку на его плечо, невольно дрогнувшее.
— Боится… — констатировал Войткевич почти с сожалением.
Саша и в самом деле боялся. Но не за себя. Он напряжённо смотрел на Марию Казанцеву, но так и не мог поймать её взгляда, чтобы определить отношение… К такому вот откровению. Мария Васильевна же, опустив голову, сосредоточенно смотрела в блокнотный листок, будто надеясь найти в нём что-то, доселе не разгаданное.
— Что будем делать? — продолжил тем временем Войткевич, убрав ладонь с плеча Саши и даже вытерев её о штаны. — Вариантов у нас два, ровно по количеству дуэлянтов… Мария Васильевна не в счет. И как дама, и как гражданское лицо, и как лицо, вообще незаинтересованное, — он снова с кроткой учтивостью ей поклонился, отхватив от Новика немую, но вполне красноречивую характеристику: «Клоун».
И продолжил:
— Твой вариант у тебя на лбу написан, как на плакате: «Дави лазутчика! А то лазает тут…» — извини, могу путаться с текстом, они у вас в Агитпропе все на один мотив, как матерные частушки.
— А твой? — угрюмо перебил его словоблудие Новик, оборачиваясь.
Войткевич нависал над ним, скрестив на груди руки и покачиваясь на каблуках с самым беспечным выражением лица, будто в кармане мешковатых штанов у него лежала индульгенция от самого Апостола Петра на все, самые невообразимые, прегрешения. Хотя вполне возможно, что источником его бесстрашия был крепкий спиртовой дух, увязший в старообрядческой бороде.
— А не побоишься? — прищурился Яков, став окончательно похожим на того же старообрядческого хитрюгу.
— Тебя или немцев? — прочистив горло, уточнил Саша.
— Меня… Или немцев… — почти повторил Войткевич.
— Я попрошу вас… — неожиданно прервала Мария эту неспешную, с долгими корректировочными паузами, точно артиллеристская перестрелка, дуэль. — Как лицо незаинтересованное…
Оба лейтенанта повернулись к женщине, обнаружив её у заслонки чугунной буржуйки. Как ни в чём не бывало, Мария Васильевна поправляла на ней желтоватые от хозяйственного мыла бинты. Спиной к мужчинам, как будто и не разыгрывалась тут какая-то особенная драма.
— Во дворе не холодно ещё… — заметила она, рассматривая порядком изношенные бинты на просвет тлеющих головешек.
— Конечно, — поднялся Новик и, не пытаясь особенно увернуться, подвинул плечом Войткевича. — Мы уходим.
— Звучит почти как «Пойдём, выйдем»… — демонстративно отряхнув плечо, хохотнул Войткевич. — Пойдём!
— И ещё попрошу вас… — позвала их Мария Васильевна, когда Новик уже взялся за край полога.
Они обернулись. Она встала. Прямо, привычно выгнув спину, как на фото дворянской фамилии, и только нервные пальцы охватили локти, будто озябла… Но так и не обернулась.
— Только, мальчики… — мягко, нерешительным предисловием к просьбе, позвала она снова.
В этом её обращении… Неуверенном: «Не послушают!» — действительно чувствовалась просьба. Извечная женская, девичья, сестринская… не важно. Просьба. Лишь бы они — мужики, братья, мальчишки… Лишь бы перестали брать в руки и баловаться своими страшными мужскими игрушками.
— Прежде чем перестрелять друг друга, выслушайте…
Войткевич хмыкнул. Новик закусил изнутри нижнюю губу, но тоже промолчал.
Тогда Мария Васильевна добавила:
— Ведь, по крайней мере, одному из вас придется объяснить, почему он сделал это… И не только следователю, но и себе…
— Ну, что, братишка? — спросил Войткевич, заложив большие пальцы рук за пояс. — Будем слушать или как?
— Какой я тебе брат? — резко повернувшись к нему, процедил Новик сквозь зубы.
— Ну, если не по разуму… — панибратски подмигнул ему Яша. — То хотя бы по оружию…
— Слушай!.. — начал закипать Саша; вся эта комедия недомолвок, неполных разоблачений, признаний не до конца, надоела ему, как…
— Хорошо, не хочешь «брат»… — продолжал ёрничать Яков Осипович (почему-то снова захотелось звать его именно так), продолжал, будто и не замечая желваков, ходуном ходивших на висках Новика: — «Коллега» — устроит?
— Какой, в жопу, коллега?
— Как точно указано местоположение… — заметил Войткевич. — Именно…
Он вдруг помрачнел, словно, бесповоротно вытеснив хмель, навсегда нагрянуло и оглушило похмелье. Такое, что и рот открывать нет ни малейшего желания, не то чтобы говорить.
Но, тем не менее, свой посыл Войткевич закончил:
— Именно коллега… По НКВД. Так что слушай…
Луна уже разбухла и поседела за чёрным частоколом сосен.
— Что там у тебя за второй вариант? — спросил лейтенант Новик спустя не один час их беседы… По большей части монолога Войткевича.
— Вариант? — поднял голову тот, перестав с сожалением рассматривать последнего красного светлячка, затухающего в чёрном влажном мху. — Курево закончилось. И то, что хранилось как НЗ, в мятой пачке с гербовым орлом рейха — тоже.