Чтение онлайн

– Это звуковая теория – говорю я.

Хотя, Линден не слышит меня. Он смотрит вперед, когда говорит:

– Он бы уничтожил меня, если бы я потерял ее. Мой отец знает это, ведь так?

– Он знает – говорю я осторожно.

Я вижу сомнения в его лице, как он собирает все в единую картинку. Вон никогда много не говорил Линдену о его покойном брате или о матери. Он не хотел, чтобы Линден испытывал хоть какую-то каплю любви к ним. Но Линден может любить свою жену, если захочет, потому что если она умрет, Вон знает, что он вернется к нему, сломленным и уязвимым и легко контролируемым. Он выглядит таким измученным. Я двигаю кресло к нему, даю чашку ему в руки и подношу к губам. Он пьет маленькими глоточками, но мне приходится убирать чашку, потому что руки его дрожат так сильно, что чай проливается на его ноги. Я обнимаю его, он сжимает мой свитер в кулак и тянет меня еще ближе.

– Эй… – шепчу я ему на ухо – Она будет в порядке. Это самое главное сейчас. Об остальном мы подумаем позже.

Линден кивает и больше ничего не говорит, но я чувствую его злость. Это – то, с чего все начинается. Это – искра, которая, в конечном счете, поглотит его.

Я отжимаю губку, и вода в ведре окрашивается в розовый цвет от крови моей сестры по мужу. Рид изготавливает собственное мыло – из сырой овсянки, в форме прямоугольников, которые на всем оставляют бежевый цвет. Но оно творит чудеса, отмывая обивку в салоне машины. Большое кровавое пятно становится тускло-оранжевым, а затем серым. Сейчас оно больше похоже на жирное пятно от растительного масла. Но я хочу, чтобы оно ушло полностью и поэтому тру до тех пор, пока у меня не начинают болеть плечи и обивка становится тоньше. После этого я оттираю красные потеки в коридоре, отмываю простыни, сжигаю их, если отмыть не получается. Все плохо, ей пришлось потерять ребенка, в больничной палате в полном одиночестве. Будь я проклята, если ей придется вернуться, и увидеть все это.

– Я думаю, ты уже все оттерла, куколка – говорит Рид. Его руки грязные до локтей. Он сказал, что будет в сарае. Я не знаю, как долго он здесь стоит. Я не смотрю вверх. Я продолжаю мыть.

– Еще не все – говорю я.

– Нет, в самом деле. Раньше она была очень грязная. Ты не сможешь сделать ее идеальной.

– Да, я смогу.

– Куколка…

Я снова отжимаю губку. Розовая пена капает с моих пальцев на пятно. Это вода уже грязная. Мне нужна свежая вода. Когда я беру ведро, оно скользит в моей руке и вода проливается на пол автомобиля. И вдруг я останавливаюсь. Я могу только смотреть на воду, которая впитывается в коврик. Я тяжело дышу. У меня болят мышцы. У меня разрывается голова. Все чего я хочу, это чтобы этот проклятый автомобиль был чистым, но этого не будет. Этого никогда не случится.

Я в этом виновата? Настраивая Сесилию против Вона, я заставила ее идти против него и ввязала в свою войну? Плохо было бы, позволить витать ей в блаженном неведении? Она была бы в безопасности. У Вона под каблуком. И может быть, она бы не потеряла этого ребенка. Меня тошнит. Я сжимаю губы, борюсь против сухого рвотного позыва.

Рид забирается на место водителя, нагибается, дотягивается до ручки и открывает переднею пассажирскую дверь.

– Давай – говорит он. И я заставляю себя выйти из машины, обойти кругом и сесть на место пассажира. Я закрываю дверь с шумом, от чего все дрожит, а слезы льются сами по себе. Я не могу их остановить. Я слишком устала, чтобы даже пробовать. Я спала, сгорбившись на пластиковом стуле, мой сон был поверхностным. У меня болит спина, и я наверняка потянула шею, но как я могу об этом думать? Я не могу, не тогда когда у Линдена опухшие глаза от слез, не тогда когда нужно все домыть.

Руки Рида скользят вокруг руля, притворяется, будто едет.

– Тяжелая неделя, да? – говорит он, наконец.

Я фыркаю и утираю слезы:

– Да.

– Ее сегодня выписывают, не так ли? Младшую жену Линдена.

– Сесилию – напоминаю я ему. Он забывает имена, это слабая его сторона – Теперь только она его жена.

– Ну, тогда это ведь хорошие новости, не так ли? Это значит, что с ней все будет в порядке.

Когда я видела ее в последний раз, она сидела на больничной койке, укачивала Боуэна, и что-то шептала ему в волосы. Линден пытался с ней поговорить, но она отворачивала голову. Я была поражена насколько молодой и в то же время постаревшей она выглядела. И тогда я подумала о Дженне, стальной, сильной, красивой Дженне, которая заболела и умерла на наших руках, пока мы просто смотрели. Вон может делать с нами все что захочет. Он может сделать нас больными, а потом вылечить и поддерживать нас до конца дней. Он может сохранить нам детей или убить их в утробе, или задушить их, если у них уродство. И я не могу его остановить. Все что я могу сделать, это - мыть.

– Мне нужна чистая вода – говорю я.

– Ты должна прекратить – говорит Рид – Ты чуть не уронила ведро.

Меня трясет. Тяжелые слезы застыли в глазах.

– Мне нужно все отмыть, до ее приезда.

– Без сознания ты будешь бесполезна – говорит он – Посиди.

– Если вы хотите чтобы я остановилась, то я буду задавать вопросы, какие пожелаю, пока вас не затошнит от меня – предупреждаю я.

– Идет.

– И вы должны будете на них ответить – говорю я.

– Туше.

Я не должна об этом спрашивать, но я давно хотела задать этот вопрос:

– Вы когда-нибудь были женаты?

– Нет – отвечает он – Мне нравится одиночество. Какое-то время была собака, она ходила за мной по пятам и никогда не лаяла. Жена не сделала бы мою жизнь лучше.

– И вы никогда не хотели детей? – спрашиваю я – Даже тогда когда не знали о вирусе?

– Рождение детей казалось безрассудным для такого как я – говорит Рид – Теперь, когда мы знаем о вирусе это хуже, чем безрассудно. Это жестоко. Без обид, куколка. У тебя те же права, как у любого из первого поколения, но если я хочу смотреть, как кто-то живет, а затем умирает, то пусть это будет другая собака.

Я не знаю почему, но мне смешно. Собака. Я проживу не намного дольше, чем собака. Все старания, чтобы спасти мою сестру по мужу, и кровавое пятно которое она оставила после себя на заднем сидении, просуществует дольше, чем она, в любом случае. Мы нарушили одиночество Рида своим присутствием, но через несколько лет мы все будем мертвы. Это у него уставшие глаза и морщинистые руки, и седые волосы. Мы молоды и энергичны, но через шесть лет от нас не останется и следа. Все это неестественно и абсурдно. Рид смотрит на меня и хмурится.

– Ваш брат заморочил всем голову обещаниями излечить нас – говорю я, оправившись от смеха и икоты – Он строит все эти больницы и тайные подвалы. Но не вы.

– Мой брат сошел с ума – говорит Рид – Совсем крыша съехала. Не пойми меня не правильно, но если закрыть на все это глаза, он просто не хочет похоронить еще одного сына. Я держусь за эту мысль, в противном случае, я стану во все это верить.

– И когда он не сможет спасти Линдена, он переключится на Боуэна – говорю я.

– Боуэн и Линден – говорит Рид, ударяя по рулю руками, смотря прямо перед собой – Эти два имени… Я бы не хотел слышать их в одном предложении.

– Что вы имеете в виду?
– спрашиваю я.

– Вон не любит говорить о прошлом, ты понимаешь – говорит Рид – Бедный Линден понятия и не имеет, что его сына назвали именем его покойного брата.

***

В эту ночь Сесилию выписали из больницы. Идет дождь. Рид несется по извилистым дорогам, при резких поворотах старая резина на шинах, визжит. Через лобовое стекло я ничего не вижу, и мне интересно, как Рид может что-то разглядеть.

Линден сидит на переднем сидении, держит Боуэна, и терпеливо говорит такие слова как: «Дядя Рид, пожалуйста» или « Это был знак СТОП». Сесилия закрыла глаза, свернувшись калачиком на заднем сидении, положила голову мне на плечо. Я узнаю, что она проснулась по тому, как она напрягается, когда мы подскакиваем, но не издает ни звука. И я знаю, что она сдерживается. Когда у нее начались преждевременные роды, она была без сознания. Ее жизнь висела на волоске. Но врачи проделали огромную работу, чтобы ее спасти. Растянули шейку матки, расслабили мышцы. Удалили все. Я помню в одной из книг Сесилии о родах рисунок плода на четвертом месяце беременности. На рисунке он сосет большой палец, глаза закрыты, колени подогнуты, ноги скрещены. Даже, когда несколько дней назад Сесилия окрепла, она просила меня остаться с ней. Я была рядом с её постелью, когда она и Линден спрашивали о мертворожденном ребенке – они хотели бы на него взглянуть, это мальчик или девочка. Врач сказал, что они давно передали его в лабораторию для исследований, он послужит для анализов. Врач говорил, что это должно быть для них утешением зная, что их потеря может помочь найти лекарство. Я помню, какими убитыми они были. Они настолько были опустошены, что для новых огорчений просто не было места. У Линдена дрожали руки, когда он проводил ладонями по своим вискам. Они оба пережили самое худшее, со своенравным вызовом. Тишина между ними как плотина вот-вот лопнет.