Шрифт:
– Люди разучились верить в чудеса, – говорил, попыхивая трубочкой, мастер-стеклодув, сидевший в уютном трактире в окружении других мастеров. – Вот раньше, возьми любое зеркало – все чудесные! А нынче дочка гадала, словно стекло мутное, ничего не кажет. Так и осталась без суженого. И это в такую-то ночь!
Хельг – молодой художник, тихонько сидел в углу, наслаждаясь элем и неспешными вечерними разговорами завсегдатаев. Он не так давно приехал сюда, чтобы рисовать величественные горы под лоскутным одеялом снегов и вечнозеленых лесов. Приехал и всей душой влюбился в этот маленький городок, заснувший патриархальным сном на склоне – чистый, заснеженный, с яркими пятнами красных и зелёных черепичных крыш, и старинным готическим собором, на башнях и стенах которого застыли фантасмагорические изваяния.
Собор был гораздо древнее городка. Его отличали длинные, словно нарисованные линии остроконечных, тянущихся к небу крыш, мощные контрфорсы, толстые, поросшие мхом стены, неизвестно зачем выстроенные в этом безопасном месте. С самой высокой точки склона собор нависал над городом, словно бессердечный страж, внося единственную мрачную ноту в величественный снежно-белый хор. Горожане давно мечтали разрушить его. Но несомненная древность постройки вызвала к жизни некую бумагу за крючковатой подписью, которая лишила жителей надежды когда-нибудь совершить это.
Хельг не спешил уходить из трактира. Снаружи выла метель, предвещая на завтра ясную погоду, высокое чистое небо и красоту, от которой дух захватывало. Но несмотря на то, что он собирался встречать рассвет, уходить отсюда ему не хотелось. Дитя мегаполиса – суетливого чистилища помыслов человеческих, он впервые позволял себе ничегонеделанье среди неспешных бесед седобородых крепких стариков, словно сошедших со страниц сказок. Зайдя однажды, Хельг с тех пор проводил здесь все вечера, слушал истории о чудовищах и превращениях, о былом мире, его обычаях и странностях.
Не раз потом, приходя в свою каморку на третьем этаже старого дома, принадлежащего, кстати, мастеру-стеклодуву, он воспроизводил на листах услышанное. Из хитросплетений карандашных линий или ярких мазков кисти появлялись то вековые дубы, приподнимающие морщинистые веки навстречу рассвету, то лисы, оборачивающиеся огненно-рыжими девицами, водящими хоровод в свете полночной луны, то духи Безмолвия – три белых оленя-одногодка с золотыми рогами.
Как и всегда, Хельг одним из последних ушёл из трактира. Выходя, покосился на низкие тучи. Заметив движение над крышами, задрал голову, но, нет, ничего там не было кроме ухмыляющихся снежных бесенят, пущенных ветром завывать в трубу.
Он нагнал Кеша-стеклодува, и дальше они пошли вместе, кутаясь в подбитые мехом плащи и пряча лица от колкого снега.
А чёрная тень, которую не увидел молодой художник, следила за ними из-за печной трубы злыми жёлтыми глазами и расправляла озябшие крылья, чтобы взмыть в ночное небо.
Она покидала соборную башню раз в год, на Рождество, чтобы заглянуть в окна, расслышать человечий смех и заскрипеть клыками в бессильной злобе перед людским неверием. «Ваша власть пропорциональна человеческой вере, – однажды сказал Хозяин, грея ладони в адском огне. – Вы – дети мои – живы, пока вас боятся!»
Со времени её рождения мир не стал лучше, но изменился. И перемена заставила её сложить крылья, убрать когти и застыть одним из гранитных изваяний башни. Люди перестали верить. Люди перестали бояться. Они, как и прежде, возносили перед сном молитвы о спасении своей души, но верили ли они в душу? И, что самое главное, надеялись ли на спасение? КНИГА превратилась в настольный сборник пророчеств и компиляций, другие, как белые, так и чёрные – в ценные экспонаты частных коллекций. К Богу людей гнала необходимость, а не надежда, к Сатане – любопытство. Пфф!
Ух, как она ненавидела людишек – беззащитных, но самодовольных, пустых, но самодостаточных, растерявших и Силу, и Веру, не стремившихся приобрести ничего, кроме Богатства или Славы!
Она догадывалась, куда направляются эти двое, одного из которых – молодого, видела впервые. Пока люди, в бушующей метели и по колено в снегу, добрались до дома, она уже побывала там и разглядела сквозь замёрзшее окно скромную комнату на третьем этаже, заставленную пустыми рамами, холстами и акварелями. Один из рисунков привлек внимание, и неожиданно для себя она решила не засыпать сегодня до следующего Рождества, а явиться сюда завтра, чтобы хорошенько всё рассмотреть.
Она дождалась, пока юноша войдёт в комнату, встряхивая у порога шапку и рукавицы, разглядела его светлое, доброе лицо и чуткие пальцы, и, усмехнувшись, унеслась в ветреный поток, поднявший её на угол башни. Пустующее место занесло снегом. Она по-птичьи расчистила лапами место и уселась, завернувшись в крылья. Безжизненные глаза уставились вниз – горгулья уснула. Но на этот раз уснула до утра.
Конец ознакомительного фрагмента.