Рассказы
Шрифт:
Запахло уютной домашней пылью, дубом, прогретой зимней свежестью. Правый бок лизнуло горячим.
— Печь имеется, — сказал Андрей Петрович. — Покойно мне тут… Страху нет…
Показалось, что Лика коснулась меня снова, провела по щекам, по шее. Но это Андрей Петрович вскрикнул:
— Трогает меня!
— Кто вас трогает, голубчик? — спросил Охтовский.
— Баба… Руки у нее горячие… Пальцы длинные… Волосы ерошит, губы теребит… С ума сводит.
— Это прекрасно! Вот и нежность. Завидую вам… А что за баба, как выглядит?
Наступило молчание. Мне было трудно балансировать между белым и черным.
— Не вижу… Повернуться боюсь.
— А ну-ка, не бояться! Давайте посмотрим на нее!
Белое куда-то ушло, свернулось как клочок бумаги.
— Черная баба… Афронегритянка!
— Восторг! Понимаю вас, как мужчина, это прекрасно… Молодая, стройная?
— Очень!
— Итак, вы в Норвегии, зимой, в деревянном домике, на кровати с медвежьей шкурой, рядом негритянка… Прекрасная мечта! А чем занимаетесь? Ну-ка, не стесняться!
Грустный, немолодой Андрей Петрович выдохнул:
— Интим у нас…
Запах дуба, как терпкого коньяка, медленно заполз в ноздри, я почувствовал прикосновения черной девушки. Она гладила мне лоб. Касалась пальцами губ. Губами — пальцев.
— Хорошо вам? — спросил Охтовский, как будто у нас обоих. Я еле сдержался, чтобы не ответить.
— Да-а! — протянул Андрей Петрович.
Черная девушка нависла, заслонила белое поле и деревце в окне.
— Вот мы и сформировали вашу мечту, ваше представление об идеальном. Тут и любовь, и нежность, и восторг, и красота. Вот где вы находитесь на самом деле каждую секунду существования, но… Это не делает вас счастливым!
— Нет!
— Мечта тяжела, она давит. Я помогу вам избавиться от этого груза… Итак, что мы имеем: поле, зима, деревце, Норвегия, сторожка, кровать со шкурой и голая негритянка. Приступим!
Я услышал, как Лика взяла пациента под руки и повела в Камеру Замещения. Полиэтиленовые бахилы зашуршали по полу. Вдруг шуршание прекратилось, Андрей Петрович сказал:
— Не голая.
Каблуки зацокали. Охтовский подошел.
— Как так, не голая? А ну-ка, начистоту! Сами же сказали: в постели, интим!
— Одета она… частично…
Я пока ничего не видел. Может быть, раствор плохо усвоился.
— И как же одета? Чулки? Белье кружевное? Понимаю вас, как мужчина.
Мне было, конечно, не очень приятно, что Лика вынуждена все это слушать.
— Нет, — сказал Андрей Петрович, — белья нет. Там у ней как раз все голое… Свитер вижу…
— Хм… Вот неожиданность… Ну, хорошо… Описать можете?
Я уже сам мог описать. Черное тело отстранилось, попало в свет. Белый, крупной ручной вязки свитер плотно облегал грудь, едва доставал до бедер. Прямо на груди стройно, один за другим, как заячьи следы на снегу, выстроились…
— Олени! — сказал пациент.
— Вот как, — Охтовский не придал этому большого значения, мелочи были неважны, главное было не терять время, пока длится состояние № 2, — ну хорошо, пусть с оленями.
Лика закрыла за пациентом дверь Камеры. Мы остались с ним одни, разделенные стеклянной перегородкой.
Всем сердцем я хотел сейчас сидеть неподалеку, за яблоневым садом, на горячих камнях. Держать Лику за кончики пальцев, не решаясь трогать выше, даже верхнюю часть ладони. Смотреть на дальний, растворенный в мареве микрорайон, не отличая верхушки домов от застывших облаков. Конечно, плохо так говорить: получалось, что мне интересно с Ликой только в этой приятной обстановке, что дело не в ней непосредственно, будто она только часть красоты и восторга.
Так или иначе, я прогнал мысли о личном и сосредоточился на процессе Замещения.
«Зима… Норвегия… Деревце…»
— Сейчас мы будем медленно, потихоньку избавлять вас от навязчивых образов, — протяжно сказал профессор… Падайте!
Я и Андрей Петрович провалились глубоко, в пространство без воздуха и света. Я успел, пока не наступила кромешная темнота, повторить: «Шкура… негритянка… дуб…»
Очнулся от нежного прикосновения к губам. Глаза открывать не хотелось, так было хорошо. Широкая ладонь с тонкими пальцами легла на лоб.
Открыл глаза. Свет падал на потолок сквозь стекло мягко, не оставляя креста. Снега еще не было видно, но он уже был здесь, в комнате. Я поднялся на локтях. Вдалеке, может быть, в километре, стояло деревце. Черная девушка опрокинула меня на спину и поцеловала. Мои руки вцепились в медвежью шкуру, старую, пахнущую всем домом, каждым предметом в нем. Я обнял девушку, заскользил ладонями по границе ее кожи и белого свитера. Караван оленей заслонил свет, жар ее груди согрел через тонкую шерсть.
«Готовы, Георгий?» — услышал я голос Лики.
Голос пришел вовремя и напомнил мне о работе, не дал потерять контроль над сознанием. Я должен был приступать к Замещению.
Так… Что у нас первое… Норвегия…
Где-то на другом конце Вселенной Лика крутанула глобус. Ее пальчик зашуршал по бумаге.
«Польша», — услышал я. Собрался.
Зимний гул ветра в Лодзьских лесах, реки, холмистые, вспаханные до горизонта поля пришли издалека, или я пришел к ним. Встал покорно, отдал себя на созерцание. Леса взглянули искоса, поверили. Согласились пойти. Уснувшие, не топленные с осени хутора расправили плечи, стряхнули иней с изгородей. Мне нужно было немного, только заполнить проем окна, но никогда не получалось ради одного проема принести лишь маленький кусочек пейзажа. Ради высохшего черного деревца в километре приходилось тащить леса, хутора, окраины городов.
Принес. Выдохнул. На первый взгляд, картинка почти не отличалась, и все же это была уже не Норвегия.
Поля под снегом лежали иначе, небо было ниже.
— Итак, — послышался голос профессора, — что же мы видим? Норвегии — как не бывало. А что это у нас?
— Белоруссия… Или Польша, — пробормотал Андрей Петрович.
— Польша, Польша, можете не сомневаться!.. И что? Как вы себя чувствуете?
— Хорошо… Покойно…
— Вот видите! Выкинули вашу Норвегию — и ничего не поменялось! И забудьте вы про нее, эка невидаль! Давайте дальше!