Распутин
Шрифт:
Но Аликс, как всегда, упорно добивалась своего: «11 сентября... Я понимаю, что мальчик должен быть призван, но можно устроить его санитаром в поезде, или чем-нибудь вроде этого... Он единственный сын... Так хочется помочь и отцу, и сыну...»
Сына Распутина призовут, но в конце концов она сумеет устроить его в свой санитарный поезд...
В Думе не прекращались негодующие разговоры о скором назначении угодных мужику министров, о том, что премьер Горемыкин ездит теперь на доклады к царице.
6 сентября Зинаида Юсупова писала сыну в Крым своим забавным шифром: «Общее настроение отвратительное. Нафталиновая шуба (Горемыкин. – Э. Р.) продолжает ездить к Валиде (Аликс. – Э. Р.)... Она прямо торжествует!»
В Москве – столице антираспутинской оппозиции – выступил Владимир Гурко, почтенный человек правых убеждений, камергер, член Государственного Совета. Одна фраза, сказанная им, облетела всю Россию: «Мы желаем сильной власти... мы понимаем власть с хлыстом, но не под хлыстом».
«Это – клеветническая двусмыслица, направленная против тебя и Нашего Друга. Бог их за это накажет», – написала царю Аликс 8 сентября.
Мужик понял: он, который столько раз спасал царского сына, своего единственного – не защитил. Сына забрали в армию. И тогда Распутин тяжко запил. В нем окончательно проснулся «Темный» – человек-зверь...
Из донесений агентов: «Сентябрь, 5... Темный находился в гостях у брата... Туда же пришел отец и начал ругать его самыми скверными словами. Темный, как бешеный, выскочил из-за стола, вытолкнул отца за дверь, свалил на землю и давай бить кулаками... Отец кричал: „Не бей, подлец!“... пришлось их силой растаскивать, у отца оказался подбитый глаз, так что весь закрылся. Оправившись, старик стал еще пуще ругать Темного, грозя рассказать, что... он (Григорий.– Э. Р.) ничего не знает, а только знает Дуню (Печеркину. Э. Р.) держать за мягкие части... После этого пришлось Темного удерживать от вторичного нападения на отца».
Агенты с удовольствием читали Распутину вслух газеты, которые по-прежнему не оставляли его вниманием. И еще – его, видимо, мучили видения. Он чувствовал, что там, в далеком Петрограде, надвигается неотвратимое...
«6 сентября Распутин сказал: „Душа моя очень скорбит. От скорби даже оглох. Бывает на душе 2 часа хорошо, а 5 неладно... потому неладно, что творится в стране... да и проклятые газеты пишут обо мне, сильно меня раздражают. Придется судиться“.
Пока Распутин пил в Покровском, царица не уставала просить мужа побыстрее назначить Хвостова министром. И опять шли в ход предсказания «Нашего Друга»...
«8 сентября... Нам нужен энергичный человек, знающий людей, и с русским именем... Разгони всех, назначь Горемыкину новых министров, и Бог благословит тебя и их работу!.. Моя икона с колокольчиком... действительно научила меня распознавать людей... Колокольчик зазвенел бы, если б они пришли ко мне с дурными намерениями; он помешал бы им... А ты, дружок, слушайся моих советов, это не моя мудрость, а особый инстинкт, данный мне помимо меня, чтобы помогать тебе...»
Царь колебался, он еще не свыкся с ее прямым участием в делах государства. А она нервничала – вся ее неукротимая энергия была направлена на то, чтобы ему помочь. И она сердилась, что он этого не понимает...
«10 сентября... Прошу тебя, поговори серьезно о Хвостове как министре внутренних дел с Горемыкиным. Я уверена, что он подходящий человек для теперешнего момента, так как никого не боится и предан тебе».
Но новый министр внутренних дел – это было только начало. 11 сентября она уже требует головы обер-прокурора Самарина: «Возьми клочок бумаги и запиши, о чем тебе нужно поговорить (с Горемыкиным. – Э. Р.)... 1.Самарин – глупый нахал... теперь они (Дума. – Э. Р.) утверждают, что ты не сможешь уволить С<амарина>, но ты это сделаешь... Немедленно уволь его, дорогой, а также Щербатова... Прошу тебя, назначь Хвостова на его место».
О Хвостове она будет писать упрямо и настойчиво. И не отступит, пока царь не уступит.
«12 сентября... Все министры никуда не годятся...»
«14 сентября... Некоторые сердятся, что я вмешиваюсь в дела, но моя обязанность – тебе помогать... даже и в этом меня осуждают некоторые министры и общество... Таков уж бестолковый свет...»
Она уверена: враги в Ставке не дают Ники возможности исполнить эти мудрые решения. Недаром там находится недруг «Божьего человека» – великий князь Дмитрий Павлович...
«13 сентября... Мой дорогой... почему ты не отсылаешь его в полк? Получается нехорошо: ни один из великих князей не находится на фронте, изредка наезжает Борис, а бедные Константиновичи всегда больны». Она опять забыла о гибели младшего из Константиновичей...
Она умеет воевать – и беспощадно. Вчерашний жених ее дочери, воспитывавшийся в Семье, должен отправиться на фронт, на смерть – за то, что посмел идти против «Нашего Друга».
А «Наш Друг» всегда рядом с Семьей – он не забывает посылать нужные телеграммы.
Из писем царицы: «8 сентября... Насчет известий с фронта Наш Друг пишет следующее (прибавь это к твоим остальным телеграммам)... „Не ужасайтесь. Хуже не будет, чем было. Вера и Знамя обласкают вас“.
«9 сентября... Списал ли ты для себя на отдельной бумажке Его телеграмму: „Не оподайте (не падайте духом. – Э. Р.) в испытаниях, прославит Господь своим явлением...“
Таковы были радужные предсказания провидца за полтора года до революции... Отправил Распутин и еще одну нужную телеграмму – с просьбой назначить министром «угодного Богу» Хвостова. Впереди было заседание Совета министров в Ставке, на котором, как ждала Аликс, наконец объявят о его назначении. И она просила Ники обратиться к помощи незримо присутствующего «Нашего Друга»:
«15 сентября... Не забудь перед заседанием министров подержать в руке образок и несколько раз расчесать волосы Его гребнем... О, как я буду думать и молиться за тебя, мой любимый!»
В Петрограде волновались. Товарищ министра внутренних дел Моллов через свою агентуру получил достоверное сообщение о том, что царица вызвала Хвостова в Царское Село и обнадежила скорым назначением на пост министра.
Из показаний Моллова: «Я доложил князю Щербатову, что его и мои дни в должности, надо думать, уже сочтены... Щербатов... не согласился с этим и сказал, что он недавно возвратился из Ставки, где милостиво был принят Государем».