Рандеву
Шрифт:
Снегурочки, зайчики и лисички вели вокруг хоровод и пели тонкими голосками:
Румяный, взяв его за плечо, гудел в ухо:
— А помнишь, Левка, Кольку Ксенократова, того, что на задней парте сидел и бумагу жевал? Представь себе, лауреат! А Кузю помнишь? Ну он еще верхом на завуче в класс въехал… помнишь? Представь себе, обозреватель… шестую жену сменил!… Нет, брат, наше поколение…
Лева дергал головой, пытаясь оторвать глаза от желтых огней. «Вот ведь досада, — думал он, — не помню даже, как зовут этих отличнейших парней из моего поколения. Неужто и впрямь зазнался? Позор, позор…»
— А в самом деле, почему бы нам прямо сейчас куда-нибудь не закатиться?! — воскликнул он. — Рванем-ка в «Нашшараби», стариканочки!
Желтые фонари резко отъехали назад и превратились в еле заметные точки. Лева освободился и бросился к «Москвичу».
Травести с птичьим гомоном разместились на заднем сиденье. Ровесники уселись рядом с Левой. Уже захлестнутый возбуждающе-радостной волной, Малахитов включил зажигание.
— Не повезу, — вдруг сквозь кашель проговорил «Москвич».
— Не позорь, не поворь, не позорь, голуба, — быстро и горячо пробормотал Лева и незаметно лизнул рулевое колесо.
— Не повезу и баста! — заупрямился «Москвич». — Я не танк и не тягач, чтоб такие тяжести возить. Пусть кое-кто выйдет…
— Да кто же, кто? — спросил Лева.
— Он сам знает…
Разумеется, этот диалог не был слышен никому из честной компании, но Мрачный Ровесник почему-то усмехнулся и вылез из машины.
— Чтобы никого не стеснять, отцы, я, пожалуй, доберусь своим ходом. Чао!
С этими словами он ринулся в ближайшее кольцо метели и исчез. «Москвич» тотчас же завелся и поехал проторенными путями к всемирно известному ресторану «Нашшараби».
О «Нашшараби», «Нашшараби», затмивший «Максима» и «Уолдорф-Асторию»! О эта Мекка шестидесятых годов нашего столетия! Сердце какого москвича, ленинградца, сибиряка или уральца, да и любого человека, хоть бы и датчанина, не дрогнет при входе под эти своды с тигриными мордами и волоокими красавицами, под эти своды, хранящие и выбалтывающие столько тайн, слышавшие столько тостов и клятв и даже не покрасневшие от вранья; под эти своды, где бьется «дикарский напев зурны» и биологический вой саксофона, где одуряющий запах коронного блюда «чаво» (телячьи уши и цыплячьи гузки в соусе из коктейля «Карузо») ввергает в смущение даже испытанных гастрономов Барбизона, какое сердце не дрогнет?
Совершенно неизвестно, каким транспортом воспользовался Мрачный Ровесник, но он уже ждал компанию Малахитова возле ресторана, держась чуть в стороне от засыпанной снегом прошлогодней еще очереди.
— Этот с тобой, Левка? — спросил швейцар Мурат Андри-аныч.
Андрианыч был персоной настолько весомой, что тыкал даже самым почтенным гражданам, а взаимную вежливость соблюдал только с теми, кого не пускал, то есть практически со всем человечеством.
— Со мной, со мной, Андрианыч! — воскликнул Лева. — Тебе привет, Андрианыч, от Тура Хейердала!
— Ответный отпиши Туру, кланяйся, — прогудел Андрианыч. Такие вот приветы, теплые знаки человечьего внимания были старику дороже, чем самые щедрые чаевые. Да и в чаевых ли смысл жизни, подумайте сами?
Облепленный травестюшками. Лева под руки с ровесниками прошел в ресторан.
— Малахитов с детьми, — уважительно говорили в очереди. — Семь дочек…
— А эти-то двое братья?
— Друзья. Один боксер гэдээровский, а второй — космо-навт-10!
— Оставьте, товарищ, это коллеги Малахитова…
— А вы больше всех знаете?
— Представьте, знаю! Сестра моей жены… Вечер для очереди уже не пропал даром.
«А мы тоже жевали и время не теряли. Сами видели, как вошел Лева Малахитов с семью японками. Вошел такой красивый, стройный, в калориферном свитере на полупроводниках. Ей-ей, свитер у Левы сделан по заказу самого Леви Страуса на заводе „Филипс“ и весь пронизан платиновыми проволочками, которые хоть — обогревают, хоть — охлаждают, в зависимости от внешней температуры…»
Сдержанный, с налетом драматизма, Лева шел через гудящий зал.
— О девочки. Малахитов появился!
— Может, это и банально, но мне он нравится. Хорош, сукин сын!
— Левка, салют! Не видит! Зазнался, гад!
— Помилуйте, да ведь это же ходячий анахронизм, ископаемое! Вся эта его сверходаренность, его экзальтация… Да-да. его время прошло… Мамонт, птеродактиль…
— Говорят, совсем с круга спился…
Да нет, женился в пятый раз! В Латинской Америке женился!
— Надо попросить — может, споет?
— Мистер Сиракузерс, появился Малахитов. Хотите с ним сфотографироваться'.'
— Как вы думаете, удобно будет, если вот я, дама, приглашу Леву на танец? Да я шучу, шучу!
— Дорогой, ящик кларети на стол Малахитову! Сдачи не надо.
— Видели его новую скульптуру?
— Примитив!
— Вы сноб! Лично я всегда на ночь перечитываю его дивный «Трактат о поваренной соли»…
— Ой, девочки, я бы ему с закрытыми глазами отдалась, только страшно…
— Мистер Малахитов! Ой, прости, Левка, совсем я зарапортовался. Я из Общества культурных связей, Шурик. Мы с тобой знакомы. Помнишь, в Дамаске? Ты у меня огоньку попросил. Слушай, с тобой хочет выпить и сфотографироваться аргентинский скотопромышленник Сиракузерс и его подруга, дочь магараджи Аджарагам. Профессор Виллингтон из Кембриджа намерен подарить тебе свою всепогодную кепку… Ты же понимаешь, как это важно.
Лева! Привет от мастеров кожаного мяча. Помнишь, матч в Барселоне? Почему на тренировки не ходишь?
Товарищ Малахитов, вас Жан-Люк Годар спрашивал и Марина Влади.
— Анахронизм, ходячее ископаемое…
— Привет, привет, привет, друзья и господа! Привет, Таня, Наташа, Клодин! Помню, все помню, этого не забыть, Марыся…
С этими словами Лева подвел свою компанию к свободному столику. Не прошло и пятнадцати минут, как возле столика вырос статный официант Леон.
— Чаво? — с привычной хмуростью спросил он.