Чтение онлайн

И вдруг сегодня, часа через два после угрюмого новичка, среди серенького унылого дня, когда все лежали по кроватям и стёкла, замытые дождём, так мало пропускали света, что ещё прежде обеда хотелось зажечь электричество, да чтоб скорей вечер наступал, что ли, – в палату, опережая сестру, быстрым здоровым шагом вошёл невысокий, очень живой человек. Он даже не вошёл, он ворвался – так поспешно, будто здесь были выстроены в шеренгу для встречи, и ждали его, и утомились. И остановился, удивясь, что все вяло лежат на койках. Даже свистнул. И с энергичной укоризной бодро заговорил:

– Э-э, браты, что это вы подмокли все? Что это вы ножки съёжили? – Но хотя они и не были готовы ко встрече, он их приветствовал полувоенным жестом, вроде салюта: – Чалый, Максим Петрович! Прошу любить! Воль-на!

Не было на его лице ракового истомления, играла жизнелюбивая уверенная улыбка – и некоторые улыбнулись ему навстречу, в том числе и Павел Николаевич. За месяц среди всех нытиков это, кажется, первый был человек!

– Та-ак, – никого не спрашивая, быстрыми глазами высмотрел он свою койку и вбивчиво протопал к ней. Это была койка рядом с Павлом Николаевичем, бывшая Мурсалимова, и новичок зашёл в проход со стороны Павла Николаевича. Он сел на койку, покачался, поскрипел. Определил: – Амортизация – шестьдесят процентов. Главврач мышей не ловит.

И стал разгружаться, а разгружать ему оказалось нечего: в руках ничего, в одном кармане бритва, а в другом пачка, но не папирос – а игральных, почти ещё новых карт. Он вытянул колоду, протрещал по ней пальцами и, смышлёными глазами глядя на Павла Николаевича, спросил:

– Швыряетесь?

– Да иногда, – благожелательно признался Павел Николаевич.

– Преферанс?

– Мало. Больше в подкидного.

– Это не игра, – строго сказал Чалый. – А – штос? Винт? Покер?

– Куда там! – смущённо отмахнулся Русанов. – Учиться было некогда.

– Здесь и научим, а где ж ещё? – вскинулся Чалый. – Как говорится: не умеешь – научим, не хочешь – заставим!

И смеялся. По его лицу у него был нос велик – мягкий, большой нос, подрумяненный. Но именно благодаря этому носу лицо его выглядело простодушным, располагающим.

– Лучше покера игры нет! – авторитетно заверил он. – И ставки – втёмную.

И, уже не сомневаясь в Павле Николаевиче, оглядывался ещё за партнёрами. Но никто рядом не внушал ему надежды.

– Я! Я буду учился! – кричал из-за спины Ахмаджан.

– Хорошо, – одобрил Чалый. – Ищи вот, что б нам тут между кроватями перекинуть.

Он обернулся дальше, увидел замерший взгляд Шулубина, увидел ещё одного узбека в розовой чалме с усами свисающими, тонкими, как выделанными из серебряной нити, – а тут вошла Нэля с ведром и тряпкой для неурочного мытья полов.

– О-о-о! – оценил сразу Чалый. – Какая девка посадочная! Слушай, где ты раньше была? Мы б с тобой на качелях покатались.

Нэля выпятила толстые губы, это она так улыбалась:

– А чо ж, и счас не поздно. Да ты хворый, куда те?

– Живот на живот – всё заживёт, – рапортовал Чалый. – Или ты меня робеешь?

– Да сколько там в тебе мужика! – примерялась Нэля.

– Для тебя – насквозь, не бось! – резал Чалый. – Ну скорей, скорей, становись пол мыть, охота фасад посмотреть!

– Гляди, это у нас даром, – благодушествовала Нэля и, шлёпнув мокрую тряпку под первую койку, нагнулась мыть.

Может быть, вовсе не был болен этот человек? Наружной болячки у него не было видно, не выражало лицо и внутренней боли. Или это он приказом воли так держался, показывал тот пример, которого не было в палате, но который только и должен быть в наше время у нашего человека? Павел Николаевич с завистью смотрел на Чалого.

– А – что у вас? – спросил он тихо, между ними двумя.

– У меня? – тряхнулся Чалый. – Полипы!

Что такое полипы – никто среди больных точно не знал, но у одного, у другого, у третьего частенько встречались эти полипы.

– И что ж – не болит?

– А вот только заболело – я и пришёл. Резать? – пожалуйста, чего ж тянуть?

– И где у вас? – всё с большим уважением приспрашивался Русанов.

– На желудке, что ли! – беззаботно говорил Чалый, и ещё улыбался. – В общем, желудочек оттяпают. Вырежут три четверти.

Ребром ладони он резанул себя по животу и прищурился.

– И как же? – удивился Русанов.

– Ничего-о, приспосо-облюсь! Лишь бы водка всачивалась!

– Но вы так замечательно держитесь!

– Милый сосед, – покивал Чалый своей доброй головой с прямодушными глазами и подрумяненным большим носом. – Чтоб не загнуться – не надо расстраиваться. Кто меньше толкует – тот меньше тоскует. И тебе советую!

Ахмаджан как раз подносил фанерную дощечку. Приладили её между кроватями Русанова и Чалого, уставилась хорошо.

– Немножко покультурно, – радовался Ахмаджан.

– Свет зажечь! – скомандовал Чалый.

Зажгли и свет. Ещё стало веселей.

– А четвёртого не найдём? И без него можно.

Четвёртый что-то не находился.

– Ничего, вы пока нам так объясните. – Русанов очень подбодрился. Вот он сидел, спустив ноги на пол, как здоровый. При поворотах головы боль в шее была куда слабее прежней. Фанерка не фанерка, а был перед ним как бы маленький игральный стол, освещённый ярким весёлым светом с потолка. Резкие точные весёлые знаки красных и чёрных мастей выделялись на белой полированной поверхности карт. Может быть, и правда, вот так, как Чалый, надо относиться к болезни – она и сползёт с тебя? Для чего киснуть? Для чего всё время носиться с мрачными мыслями?

– Что ещё будем подождать? – упрашивал и Ахмаджан.

– Та-ак, – с быстротой киноленты перепускал Чалый всю колоду через свои уверенные пальцы: ненужные в сторону, нужные к себе. – Участвуют карты: с девятки до туза. Старшинство мастей: трефы, потом бубны, потом червы, потом пики. – И показывал масти Ахмаджану. – Понял?

– Есть понял! – с большим удовольствием отзывался Ахмаджан.

То выгибая и потрескивая отобранной колодой, то слегка тасуя её, объяснял Максим Петрович дальше: