Радуга
Шрифт:
— Ну, ребята, надо их брать… До рассвета надо их брать, нечего тут возиться. Утром какая-нибудь случайная ихняя часть может подойти, и все пропало…
Они залегли за холмиками, во рву и старались меткими выстрелами разбить высовывающиеся из отверстий винтовки. Но огонь не затихал ни на минуту.
У Левонюков немцев захватили врасплох. Ворвавшиеся в избу бойцы застали их спящими. Солдаты в испуге вскакивали, хватали лежащие у постелей винтовки, спотыкались о разбросанные пояса.
— Ложитесь на землю, — крикнул Минченко перепуганной Левонюк. Она послушно упала, стараясь втолкнуть под кровать свою младшенькую, Ганку. Но не успела еще она толком понять, что происходит, как в избе снова стало тихо. Бойцы исчезли, на полу валялись трупы немцев в белье.
— Ну-ка, Васька, помоги мне, надо выкинуть падаль из хаты, — все еще дрожа, сказала она сыну, и они вдвоем принялись вытаскивать трупы. Тяжело дыша, они тащили их за ноги. Ваське было всего двенадцать лет, сама она была беременна.
— Потихоньку, потихоньку, куда торопишься? — кричала она на сына. Но Васька знал, куда торопится. Ему не удалось вовремя выскользнуть за красноармейцами, и вот теперь мать задерживает его этой глупой работой. Там, на деревне, идет пальба, раздаются крики, а ему приходится таскать за ноги убитых немцев вместо того, чтобы бежать туда и собственными глазами увидеть все, что там делается. А может быть, ему даже винтовку бы дали, — кто знает, вдруг дали бы?
Тишина давно была нарушена. Теперь уже никто не крался, не полз за плетнями.
— Помните, ребята, ни одна живая душа не должна ускользнуть, ни одна живал душа! — сказал красноармейцам лейтенант, когда они разбивались на группы, подходя к деревне. И все понимали, что от этого зависит успех предприятия.
Немцы в разных местах вели себя по-разному. Кое-где они решили защищаться по хатам, кое-где в переполохе выбегали во двор в одном белье, но с винтовками и запасом патронов. Полуголые, они выскакивали на трескучий мороз, припадали за углами сараев, за плетнями и упорно стреляли.
— Не путайтесь под ногами, не путайтесь! — покрикивал Сергей на баб, которые вдруг появились, как из-под земли, попадая прямо под перекрестный огонь.
— Товарищи, у меня в избе шестеро немцев, шестеро немцев! Скорей! — Пельчериха тащила за шинель красноармейца.
— Где же это?
— Да ты только иди, уж я тебе покажу, изба близенько, тут сейчас, — агитировала она, будто расхваливая хорошую квартиру.
Они побежали за ней, но тотчас увидели, что дело не так просто. Их встретил убийственный огонь. Здесь тоже были вырезаны отверстия в стенах и из них вырывалась смерть.
Пельчериха припала к земле вместе с бойцами. Молодой паренек рядом с ней схватился рукой за грудь и со стоном опустил голову на дуло винтовки.
— Ни к чему это, ребята, — крикнула она. — Этак они вас по одному выбьют, а сами будут в хате сидеть! Подожгите избу!
— Это твоя изба?
— Моя, чья же еще? Поджигайте, поджигайте!
— В избе никого нет?
Пельчериха сжала кулак.
— Ребенок… Старшие-то выскочили, а там… в люльке…
— Ну, так как же? Спятила ты, баба, что ли?
Она схватила красноармейца за рукав.
— Что делать, родимый ты мой! Что делать! Не пропадать же вам за одного ребенка… Я мать, я тебе говорю — поджечь избу!
— Опомнись, мать! Что ты!
— Подожгите избу! Ну, вот, смотрите!
Второй красноармеец торопливо завязывал платком руку. На платке большими пятнами проступала кровь.
Бойцы не слушали Пельчариху, но она, причитая, все уговаривала, цепляясь за их шипели.
— Да не путайся ты тут, убьют, только и всего! Не видишь, как стреляют?
— Кому надо в старую бабу стрелять…
В одном из отверстий винтовка умолкла.
— Вот видите! Только стрелять, как следует, и все будет хорошо!
— Эй, ребята, а если через крышу? С другой стороны через крышу, я проведу!
— Ну, вот, это другое дело! А то поджигайте и поджигайте! Где это? Пошли!
Несколько человек остались и стреляли с двойной энергией. Остальные побежали за Пельчарихой. Через мгновение в избе началась свалка.
— Не стреляйте! — крикнула Пельчериха, широко распахивая дверь. — Не стреляйте!
Они вскочили. В избе лежали мертвые немцы, одни лицом на пулемете, другие заколотые штыками.
— Смотри-ка, Сережа, прямо в лоб…
Стрелок с гордостью осмотрел свою работу. Пельчериха схватила из люльки ребенка.
— Убили, — сказала она мертвым, глухим голосом.
Они взглянули. Маленькое тельце безжизненно висело в руках женщины, головка была разбита, люлька залита кровью.
— Должно быть, он заплакал в люльке, и они его прикладом, сволочь…
Пельчериха стояла с мертвым ребенком на руках и бессознательно покачивала легкое тельце.
— Вот… А вы не хотели поджигать… Ребенка пожалели… И за ребенка те двое раненых…
— Тихо, мать, тихо…
— Да ведь я не плачу, родимый ты мой, я не плачу. Ружье вот вы бы мне дали…
Выстрелы в деревне понемногу стихали. Борьба продолжалась еще только у комендатуры. Небо уже бледнело, месяц в радужном ободке таял в вышине; таяли радужные столбы, как триумфальная арка, стоявшие по обе стороны его. Воздух сливался в безграничную голубизну, весь мир был словно стеклянный шар, наполненный льдом. В серебро и голубизну врывались лишь красные огоньки беспрерывно гремящих у комендатуры выстрелов.