Раб
Шрифт:
Богом или дьяволом? Не слышал, чтобы заключённые так называли какого-то бойца. Неужели, он настолько способный? Ни, может просканировать его?
— Во-первых, кое-кто просил меня заткнуться, — обиженным тоном произносит Ни. — Во-вторых, в такой кромешной тьме я даже тебя разглядеть не могу.
А правда, какого чёрта здесь так темно? Мне начинает казаться, что окружающая нас тьма слишком неестественная, поскольку в дальнем конце коридора есть окошко и через него прямо сейчас светит ярко-красными красками заходящее солнце. Так почему же тогда я чувствую себя, словно слепец?
— Твоего противника зовут Фредериком, — зачем-то говорю я Фейтдингу. — Он пользуется кинжалами и плохо защищает правую сторону, поскольку его ведущей рукой является левая. Надеюсь, это тебе поможет.
— О, благодарю, это определённо должно помочь мне, — отвечает мужчина, но в его голосе не звучит и толики удивления или радости от полученной информации. — Ну, раз ты подарил мне столь полезные сведения, я обязан отплатить тебе тем же, Александр Войдовский.
Волна мурашек невольно пробегает по моему телу. Фамилия. Откуда он её знает? Я, кажется, даже Андреасу её не называл…
— Откуда ты… — начинаю я, но Фейтдинг сразу же перебивает меня.
— Мой совет будет звучать следующим образом: знай, тебе ещё долго придётся притворяться тем, кем ты не являешься и этот обман рано или поздно приведёт тебя к отчаянию…
— Что ты несёшь…
— … несколько раз тебе придётся проиграть, но те поражения, что ты понесёшь под луной, лишь трижды обернутся тебе на пользу, — продолжает говорить Фейтдинг. — Запомни мои слова, сорен анктим, и до поры до времени они будут подсказывать тебе, как правильно поступить. А после мы встретимся вновь.
В моей голове каша. Что несёт этот придурок? И что такое…
— Сорен анктим? — переспрашиваю я. — Как ты меня назвал?
— Так тебя зовут у нас, — поясняет, совершенно не внося ясности, Фейтдинг. — Сорен анктим — падшая звезда.
— Всё, номер «92», твой выход! — кричит судья и открывает врата. Комнату ожидания озаряет алым светом заката и я, наконец, умудряюсь увидеть человека, с которым вёл беседу.
Однако увиденное никак не сходится с тем, что я рисовал у себя в воображении, когда общался с загадочным собеседником в кромешной темноте. Совершенно невзрачный молодой человек, потирая заспанные глаза, поднимает с земли щит и меч, после чего медленно тащится к выходу на арену. В нём нет ни уверенности в себе, ни амбициозного настроя — лишь усталость, пустота и страх — как и у всех рабов, которых я знаю.
— Что, заснул прямо перед выходом? — спрашивает его судья. — Должно быть, у тебя железные нервы, номер «92».
— А? Заснул… — что-то бормочет боец, но я не слышу его ответа, поскольку вслед за парнем закрываются двери, и я остаюсь в комнате один ещё на сорок с лишним минут.
На бойцовские ямы опускается ночь. Я думаю о чём угодно, но только не о предстоящей схватке. Меня волнует вопрос, почему сутки здесь такие же, как на земле, но год длится в три раза дольше; меня беспокоит, расстроится ли Линетт, если я умру или плюнет на мою могилу; и будет ли вообще у меня могила?
— Мы справимся, Саша, — коротко и чётко говорит Ни.
— Да, — вслух отвечаю я ей, окончательно собравшись. В этот самый момент врата на арену открываются, заставляя моё тело сжаться.
— Номер «65», через десять минут твой выход, — говорит судья. Сразу после этого в комнату ожидания вваливаются три стражника, несущих того самого молодого парня, с которым я провёл странную беседу в темноте. Он истошно вопит на руках у надзирателей, заливая деревянный пол сочащейся из обрубленных бёдер кровью.
Просто ахренительно воодушевляющая картина, боже… Бедняга Фейтдинг…
— Милостивые старые боги! — кричит кто-то из вошедших с другой стороны рабов. — Гарат, твои ноги!
Стражники и прибывшие бойцы начинают возиться с раненным, но меня беспокоит кое-что другое.
Гарат? Странно, но мне он представился Фейтдингом.
— Ну как, Саша, готов надрать ей задницу? — раздаётся знакомый голос Андреаса.
— О, и ты здесь? Чего пришёл? — спрашиваю я, с трудом выбираясь из своих раздумий.
— Пожелать тебе удачи, конечно, — как всегда беззаботно отвечает Андреас. — Не хотелось бы увидеть, как ты теряешь ноги или башку, например. Так что, надеюсь, что Галидей отсыпет тебе немножко моей удачи, если я перед самым выходом рядышком постою.
— Кажется, тот парень отсыпал кому-то всю свою удачу, — говорю я, указывая на раненого. — Этот Фейтдинг перед выходом нёс какую-то чушь про…
— Тс-с-с-с! — затыкает мне рот Андреас, испуганно выпучив глаза. Он оборачивается, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает, а затем произносит: — Ты что, совсем спятил, Саша? Ты зачем это имя при стражниках говоришь? Хочешь подохнуть ещё до выхода на арену?
В это самое мгновение на заднем плане умирает от кровотечения бедняга Гарат.
— Блять, я и на арене не сильно хочу подохнуть! А что такого я сказал? — недоумеваю я.
— Каждый раз забываю, что ты совсем ничего не смыслишь в богах… — шепчет Андреас. — Сирвийцы упоминания новых богов-то не переносят, а ты спокойно называешь имя того, от кого даже новые боги отвернулись!
— Андреас, я назвал имя чувака, которому только что ноги отрубили! — оправдываюсь я.
— Не может такого быть, чтобы какой-то слабак из рабского лагеря носил имя отречённого девятого бога! — продолжает убеждать меня Андреас.
Да какого ж лешего творится?
— Всё, номер «65», твой выход, — устало говорит судья. — Ты удостоен чести поставить точку в сегодняшних боях, кровью врага или же своей кровью — тут всё зависит от тебя.
Лучшие слова, какие я только мог услышать перед выходом на смертельную битву.
Я решаю долго не мяться, хватаю одноручный клинок и быстрым шагом прохожу через врата. Андреас что-то кричит мне вслед, но я его уже не слушаю. Чем быстрее это закончится, тем лучше. Умру я или нет — в любом случае освобожусь от рабской участи. Нет…