Шрифт:
— Где?
Я показываю ему на баррикаду, напротив которой у входа на центральную площадь выстроились повозки.
— Они за ними, там внизу?
— Как ты догадался? А те, кто их охраняет, вооружены до зубов.
Узнаю взгляд своего святого сутенера — он бережет его для особенно торжественных случаев.
— Стоять, Ян…
Поздно, он уже направляется к нашим оборонительным рубежам. У меня нет времени думать о нем, я должен инструктировать патрули. Но во время разговора с Редекером и Гресбеком краем глаза слежу и за Яном, который приближается к защитникам баррикады… Что еще взбрело ему в голову? Я успокаиваюсь, когда вижу, как он садится и достает из кармана Библию. Вот молодец, почитай что-нибудь.
На карте Мюнстера показано, какие переулки мы должны перекрыть, чтобы обойти позиции лютеран. Редекер дает ряд советов: какие районы наиболее уязвимы, какие здания мы можем использовать в качестве укрытий, если попытаемся к ним приблизиться. Но все предположения разбиваются вдребезги о неприступность Убервассера: одно дело — соблазнить послушниц и заставить их сбежать оттуда, совсем другое — вырвать его из рук сорока вооруженных людей.
Неожиданно на противоположной стороне площади начинается переполох. Дерьмо! Надо лишь бросить взгляд на наши оборонительные рубежи, чтобы увидеть Яна Лейденского, вытянувшегося во весь рост на баррикаде с голой грудью, — зрелище того стоит.
— Что он там еще делает?!
— Беги, Герт! Он явно хочет стать мучеником!
— Я-а-а-а-а-а-н!
Я несусь через площадь, едва не опрокидывая теленка на вертеле, спотыкаюсь, поднимаюсь на ноги:
— Ян, безумец, спускайся!
С расстегнутой рубашкой он демонстрирует свою безволосую грудь, словно призывает — стреляйте. Пылающий взгляд обращен на повозки лютеран.
— Скоро придет время вылиться гневу моему, и я обрушу на тебя свою ярость. Я буду судить тебя по делам твоим и спрошу с тебя за все твои преступления, гнусный лютеранин.
— Спускайся, Ян! — Я пытаюсь оставаться невидимым.
— И ничто не скроется от глаз моих, и не будет у меня жалости, я заставлю тебя ответить за все, что ты совершил, и станут очевидны все твои грехи, ты поймешь, что только я — Господь, тот, кто карает. Ты понял, сукин сын, лютеранин: мне не страшны твои пули. Они отскочат от моей груди и вернутся к тебе, ибо во мне — Бог Отец! Он может запросто проглотить их и выстрелить ими из задницы, когда захочет, прямо тебе в рожу!
— Ян, Бога ради!
Он стоит, выпрямившись во весь рост, с широко открытым ртом, издавая жуткие звуки. Потом сумасшедший лейденский блондин возвышает голос к небесам:
— Отец, послушай своего сына, снизойди к просьбе своего несчастного ублюдка: смети с брусчатки мостовых это говно собачье! Слышишь меня, лютеранин, можешь изойти дерьмом, ты утонешь в плевке Божьем, а Царствие Небесное будет нашим. Мы со всеми святыми еще будем пировать на твоем трупе!
Выстрел из аркебузы заставляет Яна окаменеть. В первую минуту я думаю, что его застрелили.
Он поворачивается к нам, с правого уха стекает струйка крови, в глазах — безумие и одержимость. Он падает — я ловлю его, не давая разбиться о землю… Он без сознания, нет, приходит в себя:
— Герт, Ге-е-е-ерт! Убей его, Герт, убей его! Он едва не оторвал мне ухо! Дай мне пистолет, я должен убить его… прошу тебя, дай! Убей его, Герт, убей, или я сам сделаю это… Он там внизу, посмотри на него, он там, Герт, пистолет, пистолет… Он погубил меня!
Я прислоняю его к стене и отдаю распоряжение нашим защитникам: пусть свяжут его, если он попытается проделать это снова.
Солнце заходит за колокольней собора. Собаки гложут кости теленка, сваленные громадной кучей в центре площади. Я установил очередность смены охраны баррикад: через каждые два часа, чтобы все могли немного поспать. Женщины устроили походные постели из всего, что нашлось под рукой, и жгли костры всю ночь. Холод сильный: кое-кто предпочел крышу над головой. Однако все решительно настроенные остались — это люди, на которых можно рассчитывать.
Мы греемся у костра, завернувшись в одеяла. Неожиданная суматоха на баррикаде, закрывающей площадь с юга, заставляет нас вскочить на ноги. Патрульные ведут к нам парня лет двадцати, вид у него испуганный, дышит тяжело.
— Он говорит, что служит у советника Палькена.
— Сенатор и его сын… их увели, они были вооружены… я ничего не мог сделать… Вердеманн… И бургомистр Юдефельдт был там, они их взяли…
— Спокойно, переведи дыхание. Кто это был? Сколько их?
Мальчишка обливается потом, я посылаю кого-то принести одеяло. Его взгляд мечется по нашим лицам, от одного к другому, я протягиваю ему чашку дымящегося бульона.
— Я служу в доме советника Палькена. Полчаса назад… с дюжину вооруженных людей ворвались туда. Их возглавлял Юдефельдт. Они силой вынудили советника с сыном пойти с ними.
— Чего они хотели от Палькена?
Книппердоллинг разъярен:
— Это один из немногих наших сторонников в магистрате. Вердеманн, Юдефельдт и все остальные лютеране ненавидят его.
Ротманна это не убеждает. Зачем нужно было устраивать вооруженное нападение? В Убервассере лютеране неуязвимы. Потом — паника в глазах Ротманна.
— Ключи!
— Что?
— Ключи, Палькену отданы на хранение ключи от северо-западных ворот города.
— Да, да. — Слуга отрывается от чашки с бульоном. — Им нужны были именно ключи!
— Гресбек, карту!
С помощью Книппердоллинга развертываю ее при свете костра. Фрауэнтор и Юдефельдертор — ворота за Убервассером, дорога на Анмарш.
— Они хотят впустить сторонников епископа в город.
Дело оборачивается хуже некуда.
Это явно читается на лицах всех и каждого. Заперты на узкой рыночной площади, отрезаны от противоположного берега Аа, где лютеране совершают мерзкое преступление, планируя уничтожить нас. Может быть, стоит предпринять вылазку? Уйти из этой клетки и сломя голову броситься в совершенно непредвиденную атаку на Убервассер? Весь город накрыла невероятная тишина: все, кроме противоборствующих сторон, заперлись в своих домах. Молча сидеть вокруг мерцающих костров в ожидании неизвестной и неминуемой участи… Кто придет в город? Три тысячи наемников фон Вальдека? Его передовой отряд, чтобы разбить нас еще до рассвета? Эта ночь даст ответы на все вопросы.