Пятый уровень

«Фонари» бывают разными. У мальчишек на Газопроводе, например, существует такая классификация:

— они могут быть похожи на два правильных полумесяца и напоминать таинственный массивный знак — это когда тебе врежут точно промеж глаз;

— они бывают расплывчатыми, бесформенными, будто за нижнее веко капнули фиолетовые чернила — это когда подерешься со старшеклассником; а старшеклассники (особенно Генка-Будильник из девятого) — народ дикий, без комплексов, — могут запросто влупить и ботинком, росту у них для этого хватит;

— они бывают аккуратными, круглыми — если попадут в глаз снежком;

— они бывают оторочены по краям сиреневой каймой — это когда школьная уборщица тетя Маша или физрук Борис Борисович застанут в туалете с сигаретой;

— они, наконец, бывают похожи на след грифеля от простого карандаша — и в большинстве случаев это и в самом деле оказывается просто грифель, потому что Сема Дворский перед министерской контрольной по алгебре сам нарисовал себе такой «фонарь» и сказал учительнице, что его избили пьяные дядьки во время перемены и у него жестоко болит голова.

Конечно, с каждым годом классификационный список пополняется, потому что драк и приключений на Газопроводе хватает.

Большую работу здесь проводит Сережа Светлов — у него что ни день, то новый синяк. Откуда он их берет, никому неизвестно. Вот недавно Серега явился на Кольцевую (здесь, на бензозаправке, местные мальчишки подрабатывают мойкой машин), а у него «фонарь» светится почему-то не под глазом, а над ним. Это, можно сказать, настоящий переворот в медицинской науке о синяках (ведь должна быть такая?).

— В чем дело? — спросили его.

— Отстаньте, — сказал Серега. И до самого вечера не издал больше ни звука; молча и скучно, как взрослый, работал — и все.

Все и так давно от него отстали: две последние недели июня он, что ни день, приходит с новым «украшением». В конце концов не хочет человек делиться опытом — его дело. Только Тимофей Медведев не отстает, все продолжает подкатываться к нему со своими «что» да «почему». Но Тимофею можно, потому что они со Светловым — друзья. Может, уже бывшие друзья, но все равно не самые чужие на свете люди.

Однако Серега, наверное, так не думал.

— Еще раз спросишь меня про «фонарь» — у тебя точно такой же появится, — пообещал он Тимофею.

И показал кулак — костистый, весь в ссадинах.

— Дурак, — сказал Тимофей. — Я же тебе помочь хочу.

Все газопроводские его мысленно поддержали: другу, даже бывшему, нужно помогать. Но если при этом схлопочешь по уху — твои проблемы. Се ля ви — как говорят французы.

Сквозь дрему Тим слышал обрывки разговоров на кухне, сопровождаемых стуком ложек в кофейных чашках, бодрыми аккордами «Радио Рокс» и запахом подгоревших бутербродов.

Родители, как водится, потолковали сначала о погоде («Такой жары не было с 75-го…»), потом — о Тиме («Я как-то видела, что мальчишки на автозаправке курят…»), потом разговор зашел о ком-то из родительских знакомых.

— Она просила не говорить никому… По-моему, это глупо, — говорила вполголоса мама.

Глупо, — как обычно, согласился папа. И, как всегда, спросил: — А почему?

— Диагноз окончательно не подтвержден.

Громко засвистел чайник на плите.

— …разбудишь Тимку, — донесся папин голос, когда чайник сняли с плиты.

— До одиннадцати его и цыганский хор не разбудит. Не представляю, как он опять будет вставать осенью в школу…

— Не думаю, что ей стоит на что-то надеяться, — вернулся папа к основной теме разговора.

— Восемнадцать тысяч, — загадочно промолвила мама.

Папа присвистнул.

— Возможно, именно поэтому она не хочет распространяться, — сказал он. — Чтобы никто не чувствовал себя виноватым.

— Был бы Степан дома…

— Ему оставалось бы только ограбить банк.

— Он поленился бы даже перейти улицу на красный свет ради нее.

— Возможно… А как же ее мальчишка? Он тоже не знает?

Тихо и настойчиво запищал электронный будильник на кухне — родители заводят его, чтобы вовремя выйти из дому. В этом писке потонуло чье-то имя, которое произнесла мама. А потом они встали и молча начали обуваться. Громко зашуршала пергаментная бумага, в которую мама заворачивает папины обеды. Затем раздалось невыразительное позвякивание, означающее, что папа хлопает себя по карманам, проверяя, на месте ли ключи и сигареты.

Потом мама сказала: «Ты долго будешь копаться?»

Потом папа сказал, чтобы мама не суетилась.

Потом коротко лязгнул дверной замок.

Тим натянул одеяло до самых ушей, мысленно прикидывая, как здорово было бы подремать еще часок-другой. Но в восемь часов на градуснике за рамой будет уже под тридцать, а просыпаться в жару под ватным одеялом — удовольствие так себе.

В общем, разлеживаться было некогда.

Если бы дело происходило зимой, наверное, было бы легче. Тим был уверен, что зимой шпионам вообще живется припеваючи: каждый след хорошо виден на снегу, а зимняя одежда чаще всего имеет траурный цвет, резко выделяющийся на белом фоне; к тому же деревья и кустарники стоят голые, любой объект просматривается за километр.

Осенью, когда дождь и слякоть, — тоже неплохо. Тим и сам толком не знал — почему. Наверное, погода как-то вдохновляет.

Но на дворе стоял июль. Жаркий, пыльный, удушливый июль. С самого раннего утра воздух был серо-коричневым, словно над горизонтом опустили грязную тюлевую гардину. Тимин папа называл такую погоду «тушеной».

— Для поджаристой корочки нужна не только высокая температура, но и сухой воздух, — говорил он. — А у нас в Москве для этого слишком влажно. Как в гусятнице.