Пятиозерье
Шрифт:
«Вот так оно и бывает, — подумала она в который раз, — вот так и начинается склероз в двадцать семь лет... А если не лгать себе — отнюдь не склероз. Сумасшествие».
СВ продолжала говорить столь же монотонно:
— Светлана Игоревна, я прошу вас открыть сегодня библиотеку позже, а через час — планерка у начальника лагеря, ваше присутствие обязательно.
— Хорошо, я подойду... — Света опять запнулась, понадеявшись, что имя само сорвется с языка, если не вспоминать его напряженно.
Не сорвалось. Напрочь исчезло.
Света в третий раз выехала в «Варяг».
Когда-то давно, впервые оказавшись без материнской опеки, девчонкой с исцарапанными коленками, — она носилась наравне с мальчишками под этими соснами, совсем не изменившимися за минувшие годы.
Потом, после первого курса, закадычная подруга Ленка Астраханцева предложила поехать сюда вожатыми, в зачет летней практики.
А еще девять лет спустя та же Астраханцева уговорила тряхнуть стариной и поработать библиотекарем.
И каждый раз в лагере была СВ (раньше ее звали СПВ — старшая пионервожатая). СВ ничуть не менялась с годами, чудесным образом законсервировавшись на неопределенном возрасте «за тридцать». Высокая, подтянутая, в неизменных отглаженных блузках и юбках ниже колена, она стала такой же всенепременной составляющей «Варяга», как озеро, как остров, как неохватная, вековая сосна у волейбольной площадки.
Никто не знал, есть ли у нее муж и дети, да и вообще личная жизнь. Света сильно сомневалась.
Личной жизнью СВ давно и бесповоротно стал лагерь. Выступая на линейках и мероприятиях, старшая вожатая преображалась: обычно бесцветный голос звучал ярко и звонко, как у двадцатилетней девушки; блеклое лицо (СВ практически не пользовалась косметикой) озарялось живой улыбкой, преображая на обычное аскетичное выражение...
Иногда Света задумывалась: а куда девается и что делает СВ между сентябрем и июнем, когда лагерь пустеет? Почему-то казалось, что она никуда не уезжает. Уходит в бывшую ленинскую комнату и там впадает в зимнюю спячку в недрах большого старого шкафа — среди пожелтевших плакатов, сломанных барабанов и горнов...
Теперь Света не могла вспомнить, как зовут СВ.
05 августа, 09:07, окрестности ДОЛ «Варяг»
Отсюда, с вершины холма, трудно было понять, как мог бы выглядеть лагерь в объективе телекамеры, установленной внизу, в любом из бесчисленных удобных для съемок мест.
Но у черного человека были хорошо развиты и глазомер, и воображение, и пространственное мышление. Он представил, как видится объект наблюдения с разных точек зрения. И понял, что нашел искомое. С вероятностью девяносто пяти процентов — нашел.
Повезло. Методичное и изматывающее прочесывание Карельского перешейка не потребовалось. Третий или четвертый выстрел с завязанными глазами угодил в цель. Хотя все могло быть гораздо проще и быстрее...
Но быстро и просто не получилось.
...Случайно, вполглаза, увиденный в теленовостях репортаж стал последним творением съемочной группы перед отпуском. Название лагеря в коротком сюжете, посвященном вспышке клещевого энцефалита, не упоминалось. Ни оператора, ни репортера в опустевшем здании областного телевидения человек в черном не нашел — равно как и людей, осведомленных об их летне-отпускных планах. Лишь водитель, возивший телебригаду, проводил отпуск в городе и, теоретически, мог облегчить поиск...
Но его человек в черном убил два дня назад. Убил в самом начале разговора.
Не хотел убивать — но так получилось. Шофер, некогда принадлежавший к славным ВДВ, наутро был полон впечатлениями вчерашнего Дня Десантника. В крови его бурлил алкоголь, а в голове — презрительная ненависть к штафиркам, не знающим, что такое парашют и автомат, не обученным крушить ребром ладони стройматериалы, и не ведающим, как пахнет нагревшаяся под нездешним солнцем броня.
Водителя, без сомнения, стоило бы оставить на какой-то срок в покое — дабы спокойно и результативно расспросить через день-другой. Но человек в черном не желал попусту терять даже столь короткое время.
Результатом попытки форсировать разговор стал труп с торчащим из глазной впадины инородным предметом. Нехорошо вышло. Ни в чем, в принципе, не виноватого экс-десантника он не хотел убивать, — но так уж оно получилось.
Впрочем, как только что выяснилось, потеря оказалась небольшая.
Повезло.
05 августа, 09:15, ДОЛ «Варяг»
Света резко остановилась.
Впереди на дорожке, лицом к ней, находились трое: начлаг Горловой и двое незнакомых — высокий, представительный мужчина и мальчик лет двенадцати.
Именно мальчик привлек наибольшее внимание: стройная фигурка в черной футболке и белых брюках; лицо тонкого восточного типа с огромными темными глазами.
Такое лицо естественно дополняют черные кудри, — но мальчик не был жгучим брюнетом. Наоборот. Его волосы останавливали и притягивали любой мимолетный взгляд. Притягивали абсолютно белым цветом, не выглядевшим мертвенной белизной альбиноса или удивительно ранней сединой, — но и классическим блондином мальчик не был. Цвет волос напоминал крыло парящей над морем чайки и придавал странное выражение правильным чертам лица.
Света не успела приглядеться к мальчику — на дорожке разворачивалась напряженная сцена. На пути у Горлового и его спутников стоял кот Чубайс.
Даже не стоял, а медленно, буквально по миллиметру, отодвигался — хотя Свете казалось, что ни одна из напружиненных лап не переступает назад. Шерсть поднялась дыбом, спина выгнулась дугой — в низком, на границе инфразвука рычании звучала обреченная ярость последнего боя.
Начальника лагеря, похоже, единственно присутствие гостей удерживало от желания мощным пинком подкорректировать жизненную позицию наглого зверя. Горловой не любил, когда ему преграждали путь. И не любил братьев меньших. Но пока сдерживался.