Путь в космос
Шрифт:
И в а н. Нехорошо, господин корреспондент, нехорошо.
Г о с т ь. Да-да, совершенно с вами согласен. Я слышал, что Пегу признал ваш приоритет в мертвой петле?
И в а н. Да, и это делает ему честь.
Появляется полковник Л у п а т о в.
Л у п а т о в. Опять вы за свое, поручик! Я же приказывал вам не петлить. Прекратите петлить, слышите? Превратите!
И в а н. Господин полковник, это все равно что приказать птице — не летай!
Л у п а т о в. Вы не птица.
И в а н. Птица, господин полковник. Вы только что имели возможность в этом еще раз убедиться.
Л у п а т о в. В таком случае я сделаю так, чтобы вы оказались на птичьих правах! Я не допущу ваших вольностей. Здесь армия, а не воздухоплавательное общество!
И в а н. У армии должна быть своя слава. Слава армии. Вы ведь сами летчик, господин полковник!
Л у п а т о в. Вы понимаете, что такое приказ?
И в а н. Понимаю.
Л у п а т о в. Так вот приказ: «Не петлить!» Я не слышу: «Есть не петлить!»
Иван молчит.
Я не слышу!
Иван молчит.
Поймите же, я не могу рисковать машиной и вашей жизнью.
И в а н. Господин полковник! У меня жена, двое детей и мать. А потому я не могу безрассудно обращаться со своей жизнью, не могу даже ради громкого имени «русский Пегу». А что касается машины, то позвольте спросить: числится ли за мной хоть одна авария?
Л у п а т о в. Если вы не прекратите ваши смертельные эксперименты, я возбужу дело об увольнении вас из армии. (Уходит.)
Г о с т ь. Да, то, что вы делаете, — это опасно, очень опасно. Я здесь, на земле, чуть не умер со страху, наблюдая за вашим полетом. Но совершенно не понимаю господина полковника. Может быть, вы мне объясните…
И в а н. Застарелая болезнь — что позволено Европе, то запрещено России. Но ничего, мы, нижегородские, люди крепкие!
Г о с т ь. Завидую вашему оптимизму.
И в а н. А вы пессимист? Не надо, дорогой, не надо! Это не дело. Это не по-русски.
Г о с т ь. Пессимизм, по-моему, одна из основных черт русского характера.
И в а н. «Умом Россию не понять…» Тютчев. Читали? Впрочем, не будем. Это заведет нас слишком далеко.
Г о с т ь. Почему вы не написали о вашей мертвой петле?
И в а н. Я писал. Для себя, для друзей. А то, что имеете в виду вы, так я не писатель — летчик.
Г о с т ь. Каждый, кто пережил что-то невероятное, должен рассказать об этом людям. И если он сделает это хорошо — он писатель.
И в а н. Это не по мне. Я летчик.
Г о с т ь. А хотите, это сделаю я? Что вы чувствуете при совершении вашей мертвой петли?
И в а н. Что она — живая.
Г о с т ь. Прекрасно. Вот об этом-то я и напишу. А что вы чувствовали в первый раз?
И в а н. Вы мальчишкой кувыркались на лугу?
Г о с т ь. Мальчишкой? На лугу? Не помню…
И в а н. Не может быть! Этого нельзя не помнить. Тогда попробуйте.
Г о с т ь. Что, здесь? Сейчас?
И в а н. Здесь. Сейчас. И немедленно.
Г о с т ь. Ну что ж… (Кувыркается.)
И в а н. Что чувствуете?
Г о с т ь. Не понял…
И в а н. Тогда попробуйте еще.
Вбегает М а р ь я. Вслед за ней появляется С ы с о й.
М а р ь я. Ты здесь? Живой! (Приникает к Ивану.)
И в а н. Что ты, Маша?
М а р ь я. Ничего. Ты жив!
И в а н. Да что случилось?
М а р ь я. Леня Есипов… погиб!
И в а н. Леня?!
М а р ь я. Пришла ко мне его сестра…
И в а н. Как это случилось? Где? Когда?
М а р ь я. Не могу! Больше не могу!..
И в а н. Ну что ты, Машенька! Успокойся, Маша, успокойся.
М а р ь я. У меня нет больше сил! Понимаешь, больше нет сил! Кузьминский! Стоякин! Павлов! Исаченко! Фирсов! Есипов! Кто следующий? Кто?!
И в а н. Я понимаю тебя, Машенька, я все понимаю. Но что прикажешь делать? Перестать быть самим собой? Перестать быть русским офицером?
М а р ь я. Но не все же русские офицеры такие!..
И в а н. Не надо, Машенька! Пойдем. Может быть, может быть… Однако пойми… Впрочем, не будем здесь, сейчас… Пойдем. Полеты кончились, теперь я два дня дома… Пойдем.
Иван и Марья уходят. Гость долго смотрит им вслед, потом садится за стол, быстро пишет что-то.
С ы с о й. Вот об чем писать-то надо, господин писатель!
Г о с т ь. А что, и вправду часто гибнут?
С ы с о й. А то вы не знаете?
Г о с т ь. Да как-то не задумывался.
С ы с о й. Машины хреновые! Взлетел, а тут ветер — вот тебе и хана! Только такие орлы, как мой поручик, и выныривают. А вы там о французах пишете. Им хорошо, французам. Заводы на них работают. Надо самолет — пожалуйста. А мы — лапотники… Ну ничего! Дай срок! Вздохнет еще Россиюшка! Вздохнет!..
Х о р
Крестят нас огненной купелью, Нам проба — голод, холод, тьма, Жизнь вкруг свистит льдяной метелью, День к дню жмет горло, как тесьма. Что ж! Ставка — мир, вселенной судьбы! Наш век с веками в бой вступил. Тот враг, кто скажет: «Отдохнуть бы!» Лжец, кто, дрожа, вздохнет: «Нет сил!»… В час бури ропот — вопль измены, Где смерч, там ядра кажут путь. Стань как гранит, влей пламя в вены, Вдвинь сталь пружин, как сердце, в грудь. Строг выбор: строй, рази — иль падай! Нам нужен — воин, кормчий, страж! В ком жажда нег, тех нам не надо, Кто дремлет, медлит, тот не наш! Гордись, хоть миги жгли б как плети. Будь рад, хоть в снах ты изнемог, Что, в свете молний, мир столетий Иных ты, смертный, видеть мог!