Путь Дзэн
Шрифт:
Это высказывание в духе Нань Цзюаня, который говорил: «Ум обыкновенного человека и есть Дао». Здесь слово «обыкновенный» скорее обозначает «чисто человеческий», чем просто «вульгарный». Именно поэтому семнадцатый век явился свидетелем популярности атмосферы Дзэн в Японии, охватившей всех, начиная от монахов и самураев и кончая крестьянами и ремесленниками.
Подлинное настроение хайку «выдаёт себя» в одном стихотворении Басё, которое, однако, говорит чуть-чуть больше, чем положено истинному хайку:
Как благороден тот, Кто не скажет при блеске молнии: «Вот она — наша жизнь!» [105]Ибо хайку видит жизнь в её «таковости», без пояснений, — мировосприятие, которое по-японски называется соно-мама — ‘так как есть’, или ‘просто так’.
Сорняки на рисовом поле — Вырваны и брошены лежать просто так — Удобрение!В Дзэн человек не обладает иным умом, кроме того, каким он сейчас знает и видит — и это почти выражено в хайку Гочики:
Долгая ночь. Звук воды говорит, О чём я думаю.Или с ещё большей непосредственностью:
Звёзды в пруду. Снова зимний ливень поднял рябь на воде.В стихах хайку и вака, может быть, яснее, чем в живописи, выступает тонкое различие между четырьмя типами настроения: саби, ваби, аваре, югэн. Тихое и трепетное одиночество саби ясно выражено в стихотворении:
На голой ветке Уселся ворон. Осенний вечер. [105]Менее очевидно, и потому более глубоко оно в таком хайку:
Вечерний ветерок, Укутывает водой Ноги цапли.Или:
В тёмном лесу Упала с дерева ягода — Всплеск воды.Саби — это одиночество в буддийском смысле слова как непривязанность и способность видеть, что всё происходит «само собой», в чудесной спонтанности. С этим настроением связано чувство глубокого, бесконечного покоя, которое вызывает, например, длительный снегопад, мягко окутывающий все звуки, слой за слоем.
Падает снег. Непостижимое, беспредельное Одиночество.Ваби, неожиданное узнавание всё той же «таковости» в самых обыденных явлениях, и особенно в момент, когда честолюбивые надежды вдруг заволокло мраком неизвестности. Оно выражается так:
Калитка в кустарнике. И вместо замка — Улитка. Дятел долбит Всё в том же месте. День на исходе. Пусто зимой, По кадке с водою Ходят воробьи.Аваре — это не совсем печаль и не совсем ностальгия в обычном смысле тоски по невозвратному былому. Это эхо того, что прошло и когда-то было мило, этот тот резонанс, который возникает от звуков хора под сводами храма, но без которого он был бы пуст.
Никто не живёт у заставы Фуга. Деревянный навес — и тот развалился. Всё, что осталось — осенний ветер. Вечерний туман, Думы о прошедшем. Как оно далеко!Аваре — это переходный момент, когда быстротечность жизни воспринимается ещё с грустью и сомнением, но уже и как форма Великой Пустоты:
Ручей прячется В травах Уходящей осени. Падают листья, Ложатся один, на другой. Дождь стучит по дождю.Переход уже готов завершиться, поэт готов «достигнуть того берега» в хайку Иссы, написанном на смерть его маленького сына.
Этот мир, как росинка. Пусть лишь капелька росы, И всё же — и всё же… [105]Югэн, который содержит в себе некую тайну, описать трудней всего, так что пусть стихи говорят сами за себя.
Море темнеет. Голоса диких уток Слабо белеют. Жаворонок. Упала сверху нота — И ничего не осталось. В густом тумане О чём перекликаются Гора и лодка? Прыжок форели. Облака проплывают В зеркале ручья.И ещё один пример югэна, на этот раз из стихотворений «Дзэнрина»:
Ветер стих — цветы всё падают. Крик птицы — всё глубже молчание гор.