Чтение онлайн

Хай чувствовал робость, встречая их спокойные взгляды, и гордость, когда один из легионеров улыбнулся и сказал:

– Нам тебя не хватало, избранник бога.

– Возвращаться приятно, – ответил ему Хай, и все, кто слышал это, одобрительно загудели. Под оживленный шум Хай прошел дальше.

Небольшой обмен репликами, в котором приняли участие Ланнон и командиры.

– Оставь нескольких и для нас, Птица Солнца, – крикнул седой центурион.

– На всех хватит, – улыбнулся Хай.

– Слишком много? – послышался другой голос.

– Не слишком, – ответил Ланнон. – Тех, кто противостоит легиону Бен-Амона, не может быть слишком много.

Ответ вызвал одобрительный шум и был передан по рядам от утесов до озера. Теперь царя и жреца сопровождали волны шума и криков. Они заняли место в центре линии, на возвышении, откуда было видно все поле битвы.

Над ними возвышались штандарты, яркие, золотые, с многоцветными шелковыми кистями, за их спиной была сотня храмовой стражи. Хай окинул взглядом эту когорту – блеск оружия на солнце, сверкающие шлемы – и подумал, что это хорошие солдаты, с ними хорошо идти в последнюю битву, хорошо умирать.

Он развязал шлем, снял с головы и промостил на сгибе руки.

– Вина сюда! – крикнул он, и подносчики заторопились с чашами и амфорами. Это было лучшее вино из запасов Хая, густое и красное, как кровь, которая скоро окропит поле.

Хай приветствовал военачальников поднятой чашей, потом повернулся к Ланнону. Они долго смотрели друг на друга.

– Лети для меня, Птица Солнца, – негромко сказал Ланнон.

– Рычи для меня сегодня, Лев Опета, – ответил Хай, и они выпили, и разбили свои чаши, и в последний раз смеялись вместе. Окружающие услышали их смех, воспрянули духом и посмотрели на север.

Манатасси появился в разгар жаркого ясного утра. Он заполнил всю равнину от утесов до озера. Он шел, распевая пятьюстами тысячами глоток, и ритмичный топот его ног и грохот оружия звучал, как небесный гром. Он шел ровными рядами, у каждого воина было пространство для сражения, но задние ряды едва не напирали на передние, готовые закрыть любую брешь в цепи, создавая единый неразрывный фронт.

Он шел бесчисленными рядами, и не было ему конца, и пение его звучало зловеще и приглушенно.

Он шел, как медленно и размеренно движется по земле тень грозового облака, шел темный, как ночь, и многочисленный, как трава в поле, и пение его звучало все более грозно.

Хай надел на голову шлем и затянул ремешок. Снял чехол с топора и стал смотреть, как на миллионе ног приближается Манатасси, похожий на гигантского черного зверя в пене перьев головных уборов; в этой черноте, точно многочисленные глаза, блестели копья.

Никогда в жизни не видел он ничего, сравнимого с Манатасси в его полной силе. «Достойный враг для последней битвы, – подумал он, – ибо нет бесчестья в поражении от такого врага».

Манатасси неспешно накатывался на ориентиры, которые наметил Хай, чтобы измерять расстояния: двести шагов, сто пятьдесят – и пыль от миллиона ног поднялась над ордой, закрыв ее, как облако дыма, и из этого облака бесконечными рядами стал выходить Манатасси.

У Хая пересохло во рту, кровь быстрее побежала по жилам. Он высоко поднял топор и посмотрел по сторонам, желая убедиться, что все командиры лучников увидели его сигнал.

Сто пятьдесят шагов. Черная волна близилась, пение зазвучало по-новому, превращаясь в кровожадный крик, истошный вопль, от которого стынет кровь. Хай почувствовал, как волосы у него встают дыбом, а желудок проваливается куда-то вниз.

Они приближались, топая, ударяя копьями о щиты, в колыхании перьев. Хай стоял с высоко поднятым топором.

Сто шагов. Хай опустил топор, и сразу воздух наполнился звуками, похожими на свист крыльев диких уток в полете.

Лучники встали и выпустили стрелы в черное множество, и из этой черноты донеслось рычание зверя, но копья и стрелы как будто свободно пролетали сквозь ряды: все бреши в них мгновенно заполнялись, а павшие скрывались под ногами тех, кто проходил над ними.

Легкая пехота Хая растаяла, отступила за тяжелую, и Манатасси всей силой насел на центр.

Казалось, его ничто не остановит. Удар был слишком силен, слишком широк, мощен, тяжел. Он должен был прорвать эту цепь блестящих шлемов.

Невероятно, но чернота остановилась; случилось что-то вроде затора на реке. Задние напирали на передних, ограничивая свободу их действий, превращая их в тесную бьющуюся массу, бросая на колючую металлическую изгородь – передовую Хая.

И чернота покатилась назад, как откатывается волна прибоя.

Мгновенно из просветов в рядах тяжелой пехоты выступили копейщики и начали атаковать отходящих. До Хая явственно доносились возгласы центурионов вдоль всей линии:

– Закрыть здесь!

– Сюда копья!

– Заполнить брешь!

– Сюда! Сюда!

Манатасси откатился, собрался, как волна, и снова устремился вперед, ударил, выиграл пядь пространства и вновь откатился, снова собрался, снова двинулся вперед, набирая скорость для столкновения, и снова ударил в центр Хаю.

В полдень Ланнон и Хай были вынуждены покинуть свой наблюдательный пост: схватка подступила вплотную. Штандарты отошли назад.

Во втором часу пополудни Хай бросил в бой свои последние резервы, оставив при себе только храмовую стражу у боевых штандартов. Черные волны в ужасном неизменном ритме по-прежнему били в рубежи Опета, как океан, обрушивающийся на берег.

Хай медленно отступал перед ними, каждый раз лишь настолько, чтобы восстановить строй. Он совсем истончился – казалось, теперь любой удар прорвет его, – но держался.

Бой шел уже в нижнем городе, и Хай перестал видеть битву в целом. Перед ним была лишь узкая улица, перегороженная легионерами, которые сдерживали натиск черной волны.

Впервые за день Хая вовлекли в бой. Горстка черных воинов с безумными глазами прорвалась прямо перед ним; они блестели от пота и жира, лица в полосках светлой охры казались чудовищными и нереальными.