Шрифт:
Глава 1
Я даже не знаю, как правильно охарактеризовать этот момент: я проснулся или очнулся, но, главное, - моё восприятие жизни началось с дикой боли в висках и свинцовой тяжестью в затылке. Сознание возвращалось, но осознание текущего момента напрочь отсутствовало. Кроме боли, от которой раскалывалась вся голова (я теперь хорошо это почувствовал), ко мне возвращался слух. Наверное, если бы рядом со мной работал телевизор или радио, если бы из окна доносился шум проезжавших машин или даже разговаривали люди, мои мозги бы лопнули, но стояла гнетущая тишина, из которой только пробивалось лёгкое гудение кондиционера.
Не имея до сих пор понятия, где я, что со мной, попытался пошевелиться, но мне это не удалось. Нет, меня не разбил паралич, потому что я ощущал своё тело, ведь попытка подвигаться причинила мне если не боль, то весьма неприятные ассоциации в районе грудной клетки, в запястьях рук и в щиколотках ног.
Чтобы разобраться в происходящем, попытался открыть глаза. У меня создалось такое впечатление, что веки открывались, как жалюзи, которыми давно не пользовались. Они продрались по белку, роговице и радужке с неприятным ощущением, что скребутся по песку.
Я не распахнул глаза, а чуть приоткрыл, на большее пока не отваживался, а точнее, не стал рисковать, чтоб не доставить себе лишних страданий. Мысленно возблагодарил Бога (хотя отметил с иронией, что в него никогда не верил), что зрение, как и слух, остались при мне.
Сквозь щёлочки между ресниц взглянул вниз на своё тело. Картина предстала не радужная и до крайности для меня необъяснимая. Грудь, кисти рук и лодыжки были плотно затянуты ремнями, теперь понятно, откуда истекает моя неподвижность.
Я не стал делать резких движений, отлично осознавая, что ими только ухудшу своё самочувствие и навлеку на свою гудящую голову и онемевшее тело дополнительные муки, попытаюсь лучше вспомнить, как и что произошло, почему я нахожусь в этом положении и в этом месте.
Попробовать разобраться, конечно, можно, но как это сделать, когда в голове не то что пустота, но нет даже намёка на события, предшествующие моему теперешнему положению. Безусловно, со мной что-то произошло и, скорей всего, весьма что-то неординарное, не могут же взрослого человека спеленать, а точнее, сковать ремнями, словно психа.
Ааа, ну, конечно, психа...
Так-так, надо успокоиться, нервы в этом положении - худший помощник и советчик. Как трудно напрячь память, когда в голове железные шарики перекатываются со страшной болью, и ко всему гадкому, что чувствовал до сих пор, прибавилось дикое желание пить и писать одновременно. Я никак не мог под воздействием этих необузданных желаний сконцентрироваться на дне вчерашнем, то есть, с чего всё началось, как я сюда попал и откуда.
Всё, мочи больше нет терпеть давление мочевого пузыря, хотелось просто расслабиться и пустить под себя лужу, но какая-то подспудная мысль категорически этому препятствовала. Я с трудом разомкнул ссохшиеся уста и скорей выдохнул, чем прокричал:
– Сестра, сестра...
Почему именно это слово пришло на память, не подлежало осмыслению. Наверное, в данную минуту я ассоциировал себя с больным.
Практически без шума ко мне подошёл молодой парень в белом халате и посмотрел на меня внимательно сквозь изящные очки в позолоченной тонкой оправе:
– Вы звали?
– Брат, избавь ты меня от этих пут, дай возможность сходить опорожниться и напиться, а потом ещё, если тебя не затруднит, принеси мне таблеточку от головной боли и расскажи хотя бы в двух словах, как я здесь очутился.
Эта длинная тирада отняла у меня последние силы, закружилась голова, тело покрылось липким холодным потом, и я провалился опять в бессознательное состояние.
Новое возвращение к действительности было не столь мучительным, ведь я отдавал себе отчёт, что это был не страшный сон, а жуткая явь, из которой надо было обязательно найти выход, а главное, прояснить для себя реальность происходящего. По-прежнему от невыносимой боли гудела голова, и я не мог пошевелить суставами. Во рту от неуёмной жажды скопился сгусток липкой слюны, но непреодолимое желание помочиться прошло.
Опять с трудом чуть приоткрыл глаза и увидел уходящего от моей кровати уже знакомого мне молодого человека со стеклянной уткой в руках, наполненной чуть не до половины светло-коричневой жидкостью.
Ага, пока я вырубился, мне дали возможность облегчиться, и то слава богу. Так, с одним вопросом уладили, но их же было непостижимое множество, как, впрочем, страданий и неудобств.
Пока я мысленно предавался этим размышлениям и начал обдумывать своё нынешнее положение, вернулся медбрат. Так для себя я его обозначил. Он, не церемонясь, вложил мне в распухшие от жажды, а может быть, и чего-то ещё губы две большие таблетки и всунул в рот горлышко поильника - приспособление в виде заварочного чайника, из которого полилась такая вожделенная мною в данный момент вода. Я быстро глотал, захлёбывался, откашливался и опять глотал. Опорожнив ёмкость, я умоляюще взглянул на молодого человека:
– Брат, если можно, дай ещё водички...
Он отошёл от меня на короткое время, а вернувшись, вновь вставил мне в рот горлышко поильника. На этот раз я пил размеренно, смакуя каждый глоток холодной воды, который, проникая в мой организм, доставлял неимоверное удовольствие и облегчение. С громким всхлипом отозвался последний глоток на дне поильника, и я блаженно отвалился от него, прикрыв глаза.
– Брателло, если бы ты меня ещё освободил от этих пут, тебе бы цены не было...
В ответ раздался звонкий голос молодого человека:
– Простите меня, но я не уполномочен, надо подождать обхода врачей.
– И, как долго мне его ждать?
– Он уже начался. Думаю, что через полчасика дойдут и до Вашей палаты.
Мне хотелось нестерпимо задать моему спасителю ещё много вопросов, но он, не оглядываясь, удалился.
Ну, что ж, по крайней мере, полчаса мне предстоит пребывать в этом положении и в полном раздрае мыслей. Головная боль постепенно отступала, и думалось уже гораздо легче. Если я в психушке, то почему на мне не смирительная рубаха, а эти ремни? Если меня сковали ремнями, значит я вёл себя крайне неадекватно и, скорей всего, буйствовал. Если я буйствовал, так что привело меня в такое состояние духа, а может быть, кто-то?