Чтение онлайн

На другом берегу протекавшего по пещере ручейка под огромным льняным полотнищем валялась Нейд. Из под покрывалища торчала посиневшая и распухшая правая нога и грелась у костра. Рядом с ногой на камнях сушились заштопанные, постиранные и украшенные заплатками из драконьей кожи штаны и куртка, полностью обшитая чешуйками. Меч, кинжал и коробка со звёздами затерялись в куче ножей, мечей и топоров, сваленных в головах Нейд. Более крупные предметы - доспехи, копья, арбалеты, луки и стрелы захламляли самый дальний угол пещеры.

Срезав с медведя сало Тот-Амон его в большой медный котелок, родившийся шлемом, и пристроив его на угли, поднялся и направился к охапке сена, скрывавшей дырку, из которой истекал ручеёк.

– Эта травка снимет боль Эта травка снимет хворь Эта травка синь всю скрасит Эта - личико украсит - промурлыкал Тот-Амон, выдёргивая из копны первые попавшиеся пучки травы. Задумчиво посмотрев на охапку сена в своих руках, он подумал, что варить мазь для красивой девушки - так уж варить мазь для красивой девушки и порывшись под и за копной, вынул пару мешочков и бутылочек. Полив травы драконьим ядом и обсыпав их сушёной селезёнкой и сушёным яичником, он бросил отвратительно воняющий ком в котелок, и сел у костра заворачивать медвежатину в листья, в глину и кидать в огонь.

Заложив на жарку всю грудинку, ягодицы и бёдра, Тот-Амон выколотил трубку, сунул её в мешочёк на поясе, прилёг на бок и стал вслух рассматривать спасённую более подробно, чем при выносе с поля бойни и снятии с неё одежды.

– Лицо худое, вытянутое, губы полные, широкие, нос тонкий, вздёрнутый, глаза - миндаль, голубые, наверно, расставлены чуть широко... волосы светлые, коротко стриженые... это, чтоб хватать неудобно было, наверно... руки с сильным намёком на мускулатуру, не холёные... это хорошо, значит, работать умеет...

грудь... ах, какая грудь, сказал бы я. будь я поэтом, а вообще ничего, и смотрится, и скакать удобно... живота нет... ещё... талия просматривается чётко из-за немалого расширения под ней... ножки коротковаты, но форма!...Вообще прелесть, а не тело!

Придя к этому выводу, Тот-Амон достал из мешочка на поясе брусочек и принялся править разделочный нож.

Нейд пришла в себя от такого родного и знакомого пошаркивания стали о камень и на секунду ей показалось, что она дома. Затем перед ней промелькнули картинки: караван, драгры, охотник на драконов, темнота...

Она резко села и её взгляд. не желая и не ища того, встретился с другим, почти осязаемым, взглядом пары спокойных, чуть насмешливых, глаз чёрного, спрятавшегося под бровью, и зелёно-коричневого, глядящего на неё с детским изумлением и добродушием.

– Ты кто такой будешь?
– сам собой сказал её язык, прежде чем она успела разглядеть что-то ещё, кроме этих глаз.

Тот-Амон с интересом, значительно отражённым на лице, потупил взор ей на грудь и с не меньшим интересом почувствовав легкое напряжение где-то между горлом и пятками, ответствовал:

– О прекрасная незнакомка с прекрасной грудью! И прекрасным лицом. Нейд внезапно поняла, что она обнажена, и что упавшее при переходе в сидячее положение одеяло открыло...
– Грудь твоя, и глаза твои, как и губы. и ушки, и носик прекрасны. И не смотря на то, что они видом своим смущают твоего верного и неутомимого слугу Тот-Амона, охотника на драконов, все они, вышеперечисленные, не говоря уже о тонком стане, чья гибкость соперничает с лесной лозой, заду, достойному быть подушкой даже лесной нимфе, стройным ножкам, столь изящно соединяющим землю и этот сосуд добродетели, чьё имя известно многим, но, увы всё ещё скрыто от меня... Да, накинь, пожалуй, куртку. а то вдруг простудишься... и прекрасным локонам, сравнимым разве что с бескрайними полями спелой матери-пшеницы всё в тебе достойно большой книги пера самого искусного поэта, но всё таки, радость глаз моих,...

Нейд. которая слушала этот ливень комплиментов то краснея то непонятно от чего замирая, наконец не выдержала и разразилась смехом, с пол минуты не дававшим ей сказать ни слова.

Пока она смеялась, заворачиваясь в одеяло, он со вздохами облегчения неторопливо забил трубочку смесью табака с порошком драконьих зубов и подумал.

что она ему нравится, особенно этим смехом, естественным, как сама Жизнь.

– Я Нейд Так-Гроун, изящно рекущий...

– И не только...

– ... рыцарь.
– закончила Нейд в замешательстве.
– А что не только?

– осторожно спросила она, оглядываясь в поисках своего меча, осознав вдруг, что она, обнажённая, наедине с мужчиной.

– Еще и изящно лечащий ноги...
– произнёс Тот-Амон, вставая и направляясь к котелку, жир в котором уже закипел, и аромат из которого сшибал комаров и мошек насмерть. Сняв котелок, он услышал шорох выскальзывающего из ножен меча и щелчок открываемой коробки со звёздами. Издав в ответ на это тихий плотоядный смешок, он повернулся к Нейд спиной и пошел охлаждать котелок в ручье.

– Вообще-то, девушка, в рукопашной схватке на ближней дистанции, которая неизбежно возникает в постели, кинжал гораздо эффектней. Ты поищи там, в железках, вроде валялась парочка.

Ответом ему было судорожное бульканье и неопределённый вздох. Тот-Амон обернулся на такие звуки.

Нейд, слегка напуганная, застыла, с мечём, занёсённым над головой дрожащей рукой.

– Блин. Дошутился - Пробурчал себе под нос Тот-Амон и, почувствовав слабую грызню совести. Широко открыл глаза, рот, высунул язык и плюхнулся попой в ручей.

– Красотища-то какая...
– заочарованно он, почти не играя - одеться Нейд ещё не успела и стояла в чем мать родила, в свете костра напоминая бронзовую статую, готовую к бою насмерть или любви до полусмерти.

Глядя на Тот-Амона, по пояс мокрого, но не замечающего этого, на его заочарованный взгляд, она вдруг поняла. Что в этом мужике. Возраст которого она так и не определила, нет ни капли желания. Он просто любуется красотой. И сразу после этого на неё вдруг накатила волна никогда ранее не испытанного ощущения себя, всей, целиком, до последней клеточки. В эту секунду она поняла своё тело, что оно, зачем оно, что оно может, и её охватили радость и счастье и подняли и понесли. И она, не в силах сдержаться, громко засмеялась. Тот-Амон ласково и добро улыбнулся ей в ответ и от этой улыбки понимание пошло внутрь, но оттуда волной грязных помоев выплеснула обида на то, что он её не хочет. Она попробовала отбросить эту стыдливо-горячую волну, и с первым же усилием волна отхлынула, смыв и обиду и стыд. Осталась только привычная серая тоскливая пустота.