Провокатор
Шрифт:
Это была моя сестра. Она умерла. Ее звали Алька. Она была всегда чистенькая, и запаха у нее не было. Никакого запаха. Пока жила, была маленькая, крепкая, похожая на букву А. И кожа у нее была нежная, шелковистая, как шерсть у гусениц, и у этой кожи - никакого запаха... И поэтому я любил Альку.
Более того - очень давно мы с ней были запакованы в материнском чреве, точно в чемодане; наша мама носила перед собой
во
о
о
о
о
от такой живот, и мы с А. там мирно жили; утверждают, что там тепло, уютно и сносно кормят. И я бы согласился жить и ничего не помнить, но маме, должно быть, надоело таскать двух обормотов, и нас попросили из надежного убежища.
Жаль.
Строгий кабинет шефа-руководителя корпункта и филиала ЦРУ. В нем двое: сам хозяин кабинета (это его упитанная и круглая физия попала в х-фокус объектива) и симпатичный журналист с видеокамерой. Коллеги ведут напряженную беседу - на языке великом и могучем.
– Ник, как говорят русские: сделал дело - водку пей смело. Так, кажется?
– спрашивает руководитель.
– Русские еще говорят: не в свои сани - не ложись. С чужой женой. Я журналист, а не лазутчик!
– артачится.
– Ник! Ты же сам нашел этот народный самородок! Сахо... как его? Сахоруйко?
– Загоруйко!
– Ты его откопал, а русские его тут же...
– Что?
– Закопали!
– Вытаскивает из стола фотографии.
– У нас есть сведения, что Сахаруйко...
– Загоруйко!
– Черт, язык сломаешь... Его перевели на секретный Объект, нам неизвестный. С какой целью?
– Это шпионаж!
– возмущается Ник.
– Это репортаж. Сенсационный, быть может, - поднимает палец руководитель.
– Ты же у нас ас журналистики, так?.. Из аса воздушных трасс - отличный репортер. Самолеты, катастрофы, заводы, химики-крези - это твое, Ник!.. Погляди-погляди.
Журналист неохотно берет со стола фотографии:
– Новое химическое производство? Странно! Ни реки, ни дорог, ни труб.
– Страна ребусов. Загадочная русская душа.
– Да-а-а, но...
– А поможет нам с ребусом...
– Шеф-руководитель топит кнопку вызова на столе.
– Кажется, вы уже знакомы? Это - Николь.
На пороге кабинета появляется блондинка. Та самая, в мини-юбке. От удивления Ник открывает рот - и забывает его закрыть.
Алька умерла лет семь назад или двадцать семь лет назад - что не имеет принципиального значения. Она умерла, а я остался - лежал, ел черешню и плевал скользкими онкольными косточками в потолок, когда пришел Бонапарт, он же Бо, он же Боря, и сообщил:
– Она меня отвергла.
– Кто?
– Аида.
– А это кто?
– Наездница.
– Почему?
– Не знаю...
– Пускал слюни и смотрел глазами грызуна. При этом жрал мою черешню вместе с косточками и беспрестанно сучил куцыми, словно ампутированными, ножками-ручками.
– Ты напоминаешь мне вождя, - сказал я.
– Вождя?
– удивился мой приятель.
– Какого вождя?
Однажды, когда мы жили, мама отвела меня и Альку в Мавзолей... долго тащила по военно-хозяйственной брусчатке... теряя в многоножной шаркающей пролетаризованной массе... находила... и мы висели на рефлексивных ее руках... и А. требовала:
– Хочу писать... хочу писать... хочу писать...
А я молчал, хотя тоже хотел... Мама религиозно закатывала глаза и молилась:
– Потерпи-потерпи-потерпи!
Как можно терпеть, если очень хочется?
И поэтому мы с А. толком не рассмотрели рыжеватую, как конский хвост, святыню.
Не знаю как Алька, у меня было единственное желание: чтобы организованная радетельная мука поскорее закончилась и я бы мог выпустить на свободу мной переработанную газированную воду, которой злоупотребил с единоутробной сестрой.
Когда же это наконец случилось под оккультированной бастионной стеной, я услышал радостный голос А.:
– Мама, а дедушка, который спит, засушенный, как кузнечик...
– Аля!..
– повело маму, епитимная тень от рубиновой звезды украла ее лицо.
– И нет! И нет, - пожалел я маму.
– Он похож на Борьку!
У нашего дворового товарища была великолепная цесарская циклопическая башка. И вообще он был выродок, и на его глобальном дистрофическом лбу прорастала шишка, как, наверное, знак высшей небесной силы.
Позже я узнал: когда-то давно нашу святыню залило пахучими канализационными водами. По такому нечаянному случаю задали вопрос Патриарху всея Руси: мол, как святая церковь может объяснить подобный казус?
– По мощам и елей, - последовал велеречивый ответ.
Скрежет открывающихся металлических ворот с закрашенными разлапистыми звездами. На Объект въезжает разбитая грязная колымажка. Тормозит у Поста. Из машины вываливается очень нетрезвый человек:
– З-з-загоруйко! Ты где? Это я - Ваня! Смена в моем лице!.. Любаша, ты тоже выходи! Родине служить!
Из пикапчика выбирается пышнотелая хохотунья:
– Ванюша! Ты куда меня свез, негодник? Тута же край земли.
– ...и ни души! Кроме нас и Загоруйко!
– Нетвердо вступает на ступеньки крыльца Поста. В руках бутылка с мутным самогоном.
– Загоруйко, выходи мою химию пить!..
– Плюхается на ступеньку.
– Любаша, Загоруйко это...
– крутит горлышком бутылки у виска, - святой человек! Не от мира сего. Ученый, ой какой ученый!.. Только я, ик, ученее! Спроси - почему?
– Почему, пригожий?
– Отвечаю! Он из воды - что? Только уксус. А я? Из табурета? А? взбалтывает бутылку.
– Корм для души...
– Люблю тебя, душеньку!
– визжит от удовольствия жизни Любаша. Ой!
– И делает неожиданный грациозный книксен.
– З-з-здрасьте!
– Ты чего, Любка?
– удивляется Ванюша.
– Добрый всем день, - кашляет сухопарый и худощавый человек, уморенный химическими опытами. Он уже не молод, но и не стар. В его страдательном обличье некое колдовское притяжение. Такие люди способны пойти на костер за свои научные убеждения, как это уже случилось однажды в истории человечества.