Просвещенные
Шрифт:
— Да, прости — я поменяла диски в ченджере, и водитель забыл сунуть его обратно коробку, так что придется слушать радио.
— А-а.
Возможно ли после столь стремительно налаженного контакта столь же быстро его утратить и теперь ощущать такую неловкость? Она включает радио и начинает искать волну. Дождь не перестал.
— Ну и ливень, а?
— Перестань, — произносит она безапелляционно, — не будем опускаться до пустой болтовни. — И уже теплее: — А почему концерт начинается так поздно?
— Они играют на рождественском корпоративе колл-центра в Либисе. Там только закончится рабочий день. Они обслуживают клиентов из Штатов и работают по тому времени.
— Безумие.
— Не говори. Мой друг, гитарист, рассказывал, что расписание у них как у вампиров. Там даже рестораны и бары открываются, когда у них заканчивается смена — типа часа в четыре утра.
— В жизни о таком не слышала. А ведь я здесь живу.
— Это потому, что ты не выезжаешь за пределы Макати, — смеюсь я. — Эй, Сэди, поправиться не желаешь?
— Мне кажется, тебе стоит притормозить с этим дерьмом.
— Я-то в порядке. Притормозить могу в любой момент. Слушай, а тебя не напряжет поход на Cool Kids of Death?
— Хоть что-то новенькое. Уж лучше, чем тащиться в «Куда ж еще?» или «Венецию». Где, черт побери, все станции?
Сэди крутит ручку по FM-диапазону.
— А что, светофоров тут нет? Или это у тебя такая тонировка?
— Да есть обычно. Чего-то я не понимаю, что происходит. Может, снова электричество отрубило?
— Только не говори мне, что это опять медузы.
— В клубе-то оно было.
— У комплекса, наверно, свой генератор. Лупасы и за сентаво арендной платы удавятся.
В гостиницах свет имеется. Фонтан «Пенинсула» подсвечен и бурлит. «Интерконтиненталь» сверкает как ни в чем не бывало. На фасаде «Шангрила» переливается красным и зеленым гигантская гирлянда. Остальные здания стоят как черные обелиски на фоне пепельного неба. Я приоткрываю окно и слышу ровный гул генераторов. В щель летят брызги, я закрываю наглухо.
У Сэди застрекотал телефон. Пу-ти-фьють. Она смотрит на экран.
— Эсэмэска от подруги, — сообщает она; телефон как луна, в свете которой купается ее лицо. — Пишут, что сегодня лучше остаться дома — в городе будет заваруха. — Сэди кладет телефон на «торпеду».
Мы подъезжаем к темной, безлюдной Эдсе: все десять полос движения — покинутая бетонная долина. На сплошной стене проливного дождя фары «лексуса» вычерчивают мертвенно-бледный клаустрофобический куб. Сэди едет не спеша. Время от времени мимо с железнодорожным гулом проносится автобус, окатывая машину водой.
— Попробуй АМ-диапазон, — советую я.
Она находит радио «Веритас». Ведущий, похоже переборщивший сегодня с кокосом, тараторит:
«…Будьте осторожны, сограждане, дороги во многих районах метрополиса оказались залиты водой. Возвращаясь к основным событиям: преподобный Мартин таинственнейшим образом исчез из своей камеры в Кэмп-Крейм, не оставив и следа. Власти в недоумении, уже проводится расследование с целью определить его теперешнее местонахождение…»
Сэди поворачивает ручку.
— От дурных новостей я сразу нервничаю, — говорит она, — а что, музыкальных станций в этом диапазоне не бывает?
Мы находим волну, на которой передают балладу «Dahil Sa Iyo». Крунер любовно выпевает по-тагальски: «Из-за тебя живу. Из-за тебя — до самой смерти». Когда песня заканчивается, раздается соблазнительный шепот диджея:
«Это пыл Хулио Иглесиас со своей самечательной версией классического хита тысяча тевятсот сетьмесят третьего гота, чтоп вы не скучали в этот самый тоштливый ис вечеров. Слетующая копмо…»
Сэди тянется к ручке и выключает радио. Тишина звенит как колокол.
*Молодой человек взглянул на мертвеца у своих ног, затем на красную фетровую шляпу на картонной коробке. Образ этого проулка принадлежит теперь только ему, молодому Мигелю, даже когда со стальной решительностью в желваках он протягивает запястья и на них защелкиваются наручники. Он напоминает себе: «Это останется со мной навсегда, и я буду дорожить этим всю жизнь». Все это: конечность этого отдельного вечера, образ этой шляпы, тяжесть этого камня, сцепление двух судеб на темной пустынной улице.
На вершине холма, где заканчивается район Макати, а Эдса ведет в Мандалуйонг, обнаруживается движение. Точнее, мертвая пробка.
— Может, авария? — говорит Сэди.
— Почему тогда на юг, в Макати, машины не едут?
— Может, большая авария.
С четверть часа мы стоим на месте. Пять минут уходит на ругань, пять — на сальные анекдоты, еще пять — на петинг.
— Ну, коль уж мы никуда не едем, — говорит Сэди, отстегивая свой ремень безопасности, — дай-ка я тебе отстегну.
— Не уверен, что это хорошая идея.
— Отодвинь сиденье, милый.
— Сейчас, Сэди, дай только… как оно отодвигается… а, вот.
— Теперь… вот эта… блядская… гррр… застежка… не отсте…
— Может, лучше руками, чем зубами?
— Вот и все. Чертов ремень. Теперь расстегнем вот это…
— Оу!
— Прости, Мигель. Эти кожаные штаны, они…