Чтение онлайн

Мангров, как самый старший и потому естественный лидер, сел в комнате Тинкла на легкий стул с перекладинами, на котором я сидел в прошлый раз. Я занял кресло за письменным столом Тинкла, а сам Тинкл расположился на кровати. Каждый держал в руках добрый стакан виски, которое мы по-джентльменски потягивали. Тинкл раздал по кругу сигары, включил вентилятор; мы пускали дым в окно.

Все молча наслаждались мужской компанией, а я пристально разглядывал нашего высокого меланхоличного лидера Мангрова. Он выглядел вполне величественно, с длинными ногами, в наглазной повязке. Ему было скорее под пятьдесят, чем за сорок, но велосипедные гонки поддерживали его в хорошей форме.

Уставившись на наглазную повязку, я вдруг спросил, больше не в силах сдержаться:

– Как вы глаз потеряли?

Не собирался спрашивать – само с языка сорвалось.

– Я глаз не потерял, – спокойно ответил Мангров.

Я был до того потрясен, что не произнес ни слова, зато Тинкл спросил:

– Для чего тогда повязка? – В пьяном виде он был уверен в себе, тогда как в трезвом, наоборот, сдержан, как я заметил в то утро.

– Испробую радикальный метод лечения от депрессии, – объяснил Мангров. – Ходил в Нью-Йорке к психиатру, который придерживается холистического подхода. Пробует переместить деятельность моего мозга в левое полушарие. У меня постепенно стало работать почти исключительно правое полушарие, ответственное за творческую деятельность, и, слишком на него полагаясь, я подвергся жестокой депрессии после эмоциональной травмы. Врач сказал, что никогда не видел человека в подобной депрессии, который еще остается в живых.

– Но ведь повязка на левом глазу, – заметил я.

– Правое полушарие мозга контролирует левую половину тела, – объяснил Мангров.

– Я про это совсем позабыл, – сказал я. – Все равно что под парусами идти. Терпеть не могу, когда левое – это правое, а правое – левое. Хотя, кажется, за творческую деятельность отвечает как раз левое полушарие, но, может быть, тут я сознательно ошибаюсь. Впрочем, надо сказать, дело темное.

– Помогает? – спросил Тинкл Мангрова, и я задумался, может быть, Тинкл хочет выяснить, не поможет ли наглазная повязка справиться с его осечками. Интересно, какое полушарие мозга контролирует половой член. Поскольку он находится посередине, рассуждал я, возможно, его контролируют оба полушария, что не лишено смысла: когда одно полушарие отключается, все равно хочется, чтобы пенис работал. Поэтому Тинклу, возможно, придется носить повязки на обоих глазах.

– Пока не уверен, – сказал Мангров. – Ношу всего пару недель.

– Значит, вы пытаетесь перекинуть определенную долю деятельности на другую сторону, на левую… в надежде добиться какого-то равновесия, как на доске качелей? – уточнил я.

– Да, – подтвердил Мангров. – Некоторые области моего мозга годами не видели серотонина. – Он говорил так серьезно, что все им сказанное приобретало весомость истины; образ мозга с областями, изголодавшимися по серотонину, был просто восхитителен.

– Наверно, ваш мозг похож на Марс, – вдохновенно вымолвил я. – С пустыми высохшими каналами.

– Из-за чего же он пересох? – спросил Тинкл, страдавший, конечно, от противоположной проблемы избытка жидкости.

– Из-за девушки, – сказал Мангров. – Студентки из моей литературной группы в Колумбийском университете. Я в нее влюбился. И она в меня влюбилась. На один семестр. Я так и не оправился.

– Когда это было? – уточнил Тинкл.

– Десять лет назад.

– И вы десять лет тоскуете по той девушке? – спросил я.

– Да.

– Вообще не общаетесь с ней? – расспрашивал Тинкл.

– Не видел и не говорил почти девять лет. Но я ее выслеживал.

– То есть как? – удивился Тинкл. – Разве можно выслеживать не видя?

– Мысленно выслеживал. Высматривал, куда бы ни ехал. По-моему, она в Калифорнии, но я ее искал, даже когда ехал на велосипеде сюда, в Саратогу. Если сейчас кто-нибудь стукнет в дверь, на секунду подумаю – это она. Вот откуда каналы в мозгу.

– Налейте еще виски, – попросил я Тинкла. Горестная и трагическая история почти ничуть не лучше вчерашних признаний Тинкла, фантастически похожая на тему Кеннета о поисках изнасиловавшего его мужчины… Я подумал, не сообщить ли, что Кеннет сидит в той же лодке, но излагать историю было бы слишком сложно; кроме того, неизвестно, оценит ли Мангров проведенную мной параллель между насильником Кеннета и молоденькой любимой студенткой.

– Да, налейте еще, – подхватил Мангров. – Хотя мне, возможно, пить больше не следует. Может быть, в данный момент функционируют лишь два процента моего мозга, и мне не хотелось бы уничтожить возможные результаты действия повязки.

– Можно пить только левой половиной рта, – подсказал я. – Я так делаю при стоматите.

Тинкл щедро добавил лекарство во все стаканы.

– В моем состоянии необходимо пить, – сообщил он Мангрову. – Поэтому не старайтесь тягаться со мной.

– А мое состояние заключается в выпивке, – вставил я, не желая выпадать из дискуссии о патологических состояниях, хоть никто из друзей, кажется, не обратил внимания на такое признание.

– Какая же у вас проблема? – спросил Мангров Тинкла.

– Сексуальная, – объявил Тинкл, и я про себя подумал: ох нет, сейчас все начнется сначала, взял себя в руки, но, прежде чем Тинкл успел угостить меня другой порцией жалоб на рак пениса, кто-то бешено застучал в дверь. Мы все вздрогнули, особенно после недавнего заявления Мангрова, что он ждет стука своей давно потерянной студентки, и застыли. Возможно ли это? Неужели она как-то его отыскала здесь, в Колонии Роз, через столько лет?

Выпито было достаточно для признания подобной возможности, мы все желали, чтоб это была она, ибо наши сердца, объединенные непонятными тепличными силами Колонии Роз, на мгновение забились в такт, мечтая об одном и том же. Желание друга – наше общее желание. Тинкл положил сигару на подоконник и медленно направился к двери, чтобы ответить на настойчивый стук. Мангров следовал за ним с одним мрачным глазом, полным надежды.

Тинкл открыл створку, и перед нами предстала вовсе не возлюбленная Мангрова из Колумбийского университета, скорее, ее духовная противоположность – Бобьен! Свет в коридоре горел у нее за спиной, темные волосы сияли солнечной короной. Кажется, передо мной не впервые предстала объятая пламенем личность. На образ Бобьен наложилось воспоминание о дяде Ирвине, и удвоение двух мстительных врагов лишь усилило мое и без того существенное замешательство.

Впрочем, она пришла не за мной.

– Реджинальд! – воскликнула Бобьен. – У меня в комнате летучая мышь!

Для мужчины с пересохшим мозгом, который только что надеялся, что к нему наконец-то вернулась любовь всей его жизни, Мангров действовал с невероятным проворством. Одним глотком допил стакан, бросил на подоконник сигару, вылетел стрелой из комнаты. Мы ринулись следом, хотя я немного отстал, не желая слишком приближаться к Бобьен.

Прыгая через две ступеньки, хватаясь, как гимнаст, за балясины лестницы, Мангров взлетел на второй этаж, заскочил в свою комнату, выскочил в плотных матерчатых перчатках с огромной сетью для ловли летучих мышей. Сеть была несообразно большая, вроде той, что видишь в «Трех бездельниках», [69] когда санитар в белом халате отлавливает людей, чтоб отправить их в сумасшедший дом.