Чтение онлайн

– Пять месяцев назад.

Крещенский перевел взгляд на монитор. Двадцать недель кошмарного ада, всепоглощающей душевной боли, которую она с готовностью поменяла бы на физическую. Спокойно, уверенно и профессионально вел он свою беседу с пациенткой, лавируя между ее отчаянием, безнадежностью и скорбью, ведя ее к тихому берегу покоя и безмятежности. Его гипнотический взгляд, уверенные интонации и запах терпкого парфюма успокаивали, а предложение прямо сейчас испытать на себе Программу не удивило, а вселило в нее надежду, что боль еще может уйти, и тогда…

За прозрачным барьером загорелись экраны компьютеров, Алину пригласили сесть на высокое серое кресло с металлическими подлокотниками и дали выпить прозрачную жидкость почти без вкуса. Затем предложили расслабиться и надели на голову шапочку странной конструкции:

– На ней находятся определенные датчики, мы зафиксируем ее в местах контакта с вашей кожей для лучшей проводимости определенных импульсов, будем принимать сигналы вашего мозга и регистрировать их.

Алина прикрыла глаза. Мужской приятный голос попросил ее воссоздать в памяти первую встречу с ребенком: его облик, запах, плач и гуление, первые тактильные ощущения: мягкость кожи, влажность слипшихся тонких волосиков, бархатистую нежность пяточек.

А потом… она вошла в те обреченно-короткие дни в апреле, или, скорее, они проникли в ее настоящую реальность – теперь сказать трудно. Крохотная малышка в ее руках зашевелила малюсенькими пальчиками и стала искать малиновым ротиком теплую грудь. «Ребенка надо укутать», – забеспокоилась Алина. Она терялась в мыслях, почему дочка раздета. Слева от себя нащупала рукой мягкое шерстяное одеяльце, подаренное родственниками мужа, осторожно завернула малышку и крепче прижала к себе. «Вот он мой цветик лазоревый, моя капелька, – любовалась ребенком Алина. – Никуда и не уходила, где-то тут витала между явью и сном, между минувшим и настоящим, между смертью и жизнью. Побудь со мной еще немного, не оставляй меня!»

Идя домой, она загребала туфлями опавшие от грусти сентябрьские листья, то и дело возвращаясь за прозрачную перегородку в кабинете. Красный подрагивающий свет ворвался неожиданно в просторное помещение и сознание Алины. Она встрепенулась и бросила удивленный взгляд на скрещенные на животе руки, на лампы, жужжащие высоко на потолке, встретилась глазами с врачом, который наблюдал за ней из-за огромного монитора, и поняла, что хочет продлить те яркие видения, ощущения и звуки, вернувшие ей, пусть ненадолго, эти волшебные мгновения тихого безграничного счастья.

Гигантская круглая входная дверь зачерпнула Егора и еще двоих покидающих Центр стеклянным крылом и вынесла их наружу. Осеннее солнце яркой вспышкой на мгновенье ослепило глаза, а лицо обдало свежей сентябрьской прохладой. Ветер смело играл с прохожими: щекотал им затылки, подталкивая вперед, раздувал полы верхней одежды и бросал в лицо порывистые волны, не давая вдохнуть полной грудью. Проспект зарябил серо-черной лентой легковых машин, запестрел желтыми, как осенние листья, трамваями, неуклюжими бело-синими рейсовыми автобусами, громко зазвучал, запиликал, протяжно загудел, зарычал моторами, отрывисто засигналил сиренами.

После ссоры с отцом возвращаться домой не хотелось. «Пройдусь», – решил Егор. Он застегнул свой короткий спортивный плащ, поправил на плече ремень сумки, в которой лежало два отремонтированных им ноутбука, надо было еще отвезти их в бюро до четырех. Ноги устало передвигались по вымощенному тротуару.

«Съезжать немедленно!» – крутилась одна и та же мысль, проезжая в сотый раз свой круг карусели в голове. Увиденная вчера картина всплывала перед ним, как кадр из кинофильма: отец стоял посреди комнаты спиной к двери и, обращаясь к продавленному серому дивану, продолжал для кого-то свою недосказанную речь:

– Егор… Егор пойдет еще дальше! Видишь, на какой фирме работает! И зарабатывает неплохо! Как только они с Игореней универ закончили, так он сразу быка за рога и взял! – отец поднял два кулака и многозначительно потряс ими в воздухе. – А потом эта идея с приложением для андроида. День и ночь сидел с книгами своими, в интернете видео обучающие смотрел. Игоря в стартап потянул! – он осторожно присел на край дивана и накрыл пледом ноги, «лежавшей» здесь жены. А так как диван был пуст, плед тут же сполз вниз. – Да и семья у них здоровская! Глядишь, и мальца нам подарят! А вот Игорь совсем другой. Даром что близнецы! Помнишь… Крошками были, один кряхтит да краснеет, а другой криком кричит, есть требует. Вот где натура уже проявлялась! Да и потом трехлеткой был, слова из него не вытащишь, сопит и молчит только. Всю жизнь его в спину толкать надо, и с работой, и с семьей! До сих пор не определится. А все ты вечно: «Слабенький, болезненный, нерешительный!.. Ой, не кричи на Игоря, он обидчивый, замкнуться может!.. Не нажимай на него, ему время нужно!.. Егор, заступись за брата, он сам за себя не постоит, у него натура такая!.. Мальчику сложно!..» Вот он и привык, что за него кто-то решает, кто-то действует! Брат рядом – направит, если что, подскажет! А жизнь она потверже бетона будет – думай быстрей, делай вовремя, не жди совета. Вот и вышел «теленок» и «тюфяк»! Это все ты «довоспитывалась»!

И он в запале сильно ткнул указательным пальцем «жену» в лоб, как делал всегда, когда сердился на нее. Когда палец провалился в набитую синтепоном подушку, отец застыл на мгновенье и сразу умолк, то ли увидев ее испуганно-обиженный взгляд, то ли признал, что перед ним всего лишь ее фантом.

Он бросился на колени перед диваном, теперь уже сознавая, что ее, его Машеньки, нет на самом деле. Принялся плакать и просить прощения. И просил он его у той девушки, которую он увидел когда-то возле цветущей вишни ранним июньским утром; у любимой, которая пьянила своими пылкими ласками; у той женщины, с которой он вынес из роддома двух близнецов в теплых голубых комбинезонах; у матери, которая вскармливала, растила и лелеяла своих сыновей; у своей жены, с которой они прожили долгие дни такой короткой жизни.

Отец склонился над примятой диванной подушкой и долго нашептывал ей свои запоздалые извинения. Ей, своей жене, такой нежной и кроткой, такой терпеливой и понимающей, безропотной и молчаливой.

Стоя в проеме двери, Егор смотрел на вздрагивающие, сутулые плечи отца, на его сгорбившуюся фигуру, и у него пронзительно заныло в груди.

Не первый раз Егор пытался отговорить отца от участия в этой экспериментальной Программе замещения.

– П-понимаешь, батя, ты должен обладать п-полной информацией, чтобы понять сущность этих исследований. Вот с-скажи, тебе до конца понятны цели и с-способы, с помощью к-которых будет проводиться этот эксперимент? – И не дав отцу ответить, продолжил. – Я просмотрел т-твой договор с Центром, и мне не до конца ясна с-суть этого опыта, кроме того, что ты п-получишь, так сказать, «желаемое», – при этом он показал в воздухе воображаемые кавычки, – на короткий, заметь, срок.

– Если Программа пройдет успешно, то она будет внедрена повсеместно, – перебил его отец. – Понимаешь? Это значит, что я могу прожить с Машей до конца и умереть с ней в один день! – и не собираясь больше слушать доводы сына, он выскочил из столовой и с силой щелкнул замком своей комнаты.

Громкие окрики двух прохожих и радость случайно встретившихся людей вернули Егора на широкий проспект, который утопал в слегка пожелтевшей листве лип, в гуле городского транспорта, звуках музыки, льющейся из маленьких кафешек и солидных ресторанов. Они располагались длинной вереницей, плотно примыкая друг к другу и щедро одаривая идущих мимо своими волшебными запахами из кухни. Спина начала ныть и усталость от разговора с отцом в холле Центра постепенно наседала, казалось, на ногах повисли килограммовые гири.