Чтение онлайн

В коридоре наступила такая тишина, что было слышно, как кто-то перелистывал подшитые страницы. Плечи сына опустились, и тяжелая сумка тут же соскользнула на пол.

– Пп-прости, папа! – прохрипел он. – Я нн-не могу больше на это сс-смотреть. Ты разве нн-не понимаешь, что мне бб-больно? Мама, ребб-бенок, ты со своими вв-видениями! – Нагнувшись, он взял холодные ладони отца, что-то вложил в них и почти шепотом добавил: – Пп-прости! Делай, как зз-знаешь! Я съезжаю!

Егор выпрямился и, не глядя на отца, слегка пошатываясь и волоча за собой свою поклажу, пошел к выходу. Люди за столиками оживились, тихо переговариваясь, кивая на сидевшую в кресле понурившуюся фигуру.

Семеныч разжал трясущиеся ладони, в них лежала небольшая связка ключей с латунным брелоком и гравировкой «Смилянский».

Здание Центра психологической помощи «Мы с тобой» появилось на стыке Беломорского проспекта и Яшмовой улицы три года назад. Два купола из прозрачного алюминия, новейшего строительного материала, возвышались над гладкими пологими крышами рядом стоявших добротных домов нулевых. Фасад украшали угольно-черные панели из биопластика, а полукруглые стеклянные двери бесшумно поглощали входящих правым крылом и также бесшумно возвращали выходящих на улицу левым.

Кабинет руководителя областного Центра находился на самом последнем этаже двенадцатиэтажного здания. Табличка на стене сухо и сокращенно перечисляла научные регалии и Ф. И. О. его хозяина:

Из приоткрытой двери в коридор доносились равномерные гудки, очень быстро сменившиеся щелчком, сразу за которым загремел низкий голос хозяина кабинета:

– Доброго дня Вам, Георгий Бариевич!

– Подождите, Виктор Арнольдович! – мобильный на громкой связи четко передавал все посторонние шумы, в которых тонул баритон руководителя Программы замещения. – Я закрою стекла машины! – Наконец, звук трассы стих, и голос в трубке продолжил: – Слушаю Вас! Я тут по дороге в лабораторию. Дел накопилось в связи с окончанием Программы! Десять недель осталось, и мы с Вами выходим на другой уровень, уважаемый! Поедем в Москву представлять результаты! – баритон раскатисто засмеялся.

– Мне бы с Вами встретиться, Георгий Бариевич! Тут у нас некоторые нюансы возникли! – продолжал Крещенский слегка вкрадчивым голосом.

– Да я – пожа-алуйста. Можем даже завтра с утра. Только Вы хоть намекните, насколько все серьезно! У нас говорят: «Умному – намек, глупому – палка», – послышался голос из трубки.

– Не хотелось бы по телефону… Есть случаи отклонения от Программы. Что делать, если реципиент через определенное время начинает видеть свой объект не только в границах, указанных в договоре, я имею в виду в домашней обстановке, но и снаружи? Например, на улице, стадионе, в машине или витрине магазина, как в последнем случае. Это чревато…

Баритон хмыкнул, перебивая все более озабоченную речь руководителя Центра:

– Не продолжайте! Почему я слышу об этом только сейчас, когда до окончания эксперимента остались недели? – голос перешел в наступление. – Вы понимаете, что за этим стоит, уважаемый? – буркнул он в микрофон. – Я возвращаюсь! Через час жду Вас в кафе на девятом этаже! Энэнен куте! – добавил он раздраженно по-татарски и прервал соединение.

Слышно было, как в комнате медленно проехали ролики тяжелого кресла, как нервно захлопали дверцы шкафа, друг за другом затарахтели ящики стола, как заспешили шаги по мраморному полу.

Виктор Арнольдович приоткрыл тяжелую дверь кабинета и протиснулся в узкую щель, как будто хотел покинуть его украдкой. В коридоре он набросил на плечи легкое пальто, оглянулся еще раз, две сотрудницы Центра, шурша накрахмаленной сине-голубой формой, обогнали своего руководителя в который раз за день, приветливо кивая ему на ходу. На их кителях красовались бейджи с логотипом Программы.

До встречи оставалось не так много времени, а ему нужно было принять еще одного пациента. Лифт плавно опустил его на два уровня ниже и тут же включил программу дезинфекции. В коридорах отделения приглушенный свет погружал в атмосферу спокойствия, а в хорошо освещенном холле еле слышно звучал ноктюрн Шопена. Навстречу Крещенскому засеменила его помощница, низкорослая пышная брюнетка Диана.

– А я уже Вас набираю! Пациентка ожидает в кабинете. Вся команда готова! Можно начинать? – низким сиплым голосом спросила она.

Пальто соскользнуло прямо в руки медсестры, а папка, пролетев по воздуху, плавно приземлилась на гладкий, сверкающий новизной стол. Казалось, что Виктор Арнольдович обладает телекинезом и предметы вокруг него двигались сами по себе.

В кресле напротив врача сидела изможденная молодая женщина. Несмотря на выраженное расстройство психики, ее худое лицо, с чуть заостренным прямым носом и голубыми глазами, было очень привлекательным: черные гладкие волосы доходили до плеч, а бледная, чуть прозрачная кожа контрастировала с темно-синим свитером. Ее тонкие пальцы нервно перебирали ручки лаковой сумки. Дорогие нейлоновые чулки сползли до самых лодыжек. Левая туфелька беспокойно отбивала степ на мраморном полу. Несчастная выдавила из себя что-то вроде «здрсте», и тонкие губы растянулись в улыбку-гримасу, наподобие той, которой люди сдерживали крик от обжигающей душевной боли.

Он коротко взглянул на монитор и бегло прочитал скупые сведения: Алина Андреевна Смилянская, тридцать два года, романист-филолог, замужем, дети – прочерк, рост – один метр семьдесят два сантиметра, вес – пятьдесят пять килограмм, некурящая, не вегетарианка. Жалобы: бессонница, сильнейшая усталость, отсутствие аппетита, головная боль, головокружение, тревога, страх. Заключение терапевта: депрессивное расстройство (знак вопроса). Жирным красным шрифтом выделено: последствия долговременного стресса – смерть ребенка.

Вот почему она в нашем отделении, депрессивный психоз, вызванный смертью близкого, показан для Программы замещения. В острой стадии? Разве только попробовать.

Глаза Алины под полузакрытыми веками блуждали из стороны в сторону и, казалось, рассматривали абстрактный узор на мраморных плитах. Она ерзала в кресле, открывала и закрывала свою сумочку, расчесывала неровно остриженными ногтями тыльную сторону ладони, отчего на белой коже проступали ярко-красные прерывистые линии, и сухо отвечала на вопросы психиатра. Но когда он спросил, как давно она потеряла ребенка, ее глаза широко открылись и выплеснули на него свою голубизну, замешанную на боли и тоске, а маленькие черные колючки зрачков вонзились ему в переносицу. Горе перелилось через край, мгновенно заполнило кабинет, гулко ударилось о стеклянную перегородку и зазвенело, как оборванная струна. Сухие потрескавшиеся губы зашелестели в тишине: