Проект: клон Гитлера
Шрифт:
— Не беспокойтесь об этом. Прежде чем решиться на этот разговор я получил разрешение на наш брак у «Самого». Отныне вы по всем документам фольксдойч — прибалтийская немка, бежавшая от большевиков.
Гюнтер Вернике оказался не только идеалом зрелой мужской красоты, но и примером настоящего семьянина. Жена являлась для него воплощением жизненной стабильности и ради неё и своего дома он был готов на всё. Шорт быстро привязалась к нему, как к сильному и верному другу, который никогда не предаст и всегда будет терпелив и нежен. Теперь даже когда иногда по вечерам они обсуждали рабочие проблемы, она всегда была на его стороне. Когда однажды кенигсбергский дядюшка Гюнтера в своём письме упрекнул племянника в окончательной потери морали, Софья решительно встала на сторону обожаемого супруга:
— Он думает тебе так просто сойти со своего пути. Пускай сам попробует руководить целым институтом и сохранять научные кадры и подобающее финансирование. Я то знаю, что в последнее время ты просыпаешься посреди ночи в поту, тебе тоже неприятно делать не слишком морально-безупречное дело. Но такова наша жестокая эпоха…
Сама Софья в это время интенсивно работала над новыми методиками сохранения человеческой плоти. Когда-то давно, ещё во время работы над телом Ленина она впервые столкнулась с робкими попытками сохранять человеческую плоть с помощью низких температур. Тогда из этого ничего путного не вышло. Теперь Шорт вернулась к проблеме обогащённая накопленным опытом и вооружённая самой передовой немецкой аппаратурой. Очень быстро она пришла к открытию, что человеческий организм, это по большому счёту гигантский конструктор, где из почти любой ничтожнейшей клетки можно воссоздать единое целое. Для своего времени это была слишком смелая идея. Тем не менее, она зарядила её энтузиазмом на долгие годы.
Если раньше Шорт смотрела на мумифицирование людей в целях гарантии их будущего возрождение, как на пустую аферу, то теперь она видела в этом большой смысл. При этом даже не обязательно было спасать для будущего воскрешения всё тело целиком, достаточно было тщательно законсервировать, а ещё лучше заморозить самые важные органы, в первую очередь бесценное хранилище духовной информации — мозг. Это было началом тканевой инженерии, и ковалось эта надежда человечества в большой тайне на задворках фашисткой фабрики смерти.
Вот она кривая ухмылка жизни! Если бы в те дни случайный посетитель мог заглянуть в небольшую лабораторию, где с 9 утра до 6–8 часов вечера работала Шорт, он наверняка был бы впечатлён или даже напуган видом женщины в толстом кожаном переднике, в таких же перчатках по локоть и в защитной маске, заправляющей через специальный шланг жидким азотом огромные канистры с хранящимися внутри человеческими органами. Софья уже мечтала о том дне, когда сможет вырастить из одной единой клеточки новую почку или глазную роговицу, чтобы затем попытаться пересадить её тому, кто в них нуждался. Ей уже мерещились целые хранилища человеческих тканей, из которых можно будет выращивать любые органы и собирать из них, как из конструкторов, молодые здоровые тела!
Впрочем, пока её главные успехи были связаны с другой областью исследований. Софья считала своей большой победой сохранение почти в полной сохранности, какими они были на момент смерти, нескольких тел заключённых лагеря. Их она собиралась через несколько месяцев предъявить мужу и его начальству в руководстве СС, как доказательство успешности своей работы по теме, которая тоже стояла в плане их лаборатории, как приоритетная. Впервые эти отвоёванные у разложения тела не были мумифицированы, а просто законсервированы разработанным ею методом глубокой криоконсервации.
Но пока она отшлифовывала свой метод и тянула с демонстрацией его начальству, над их семьёй неожиданно нависла угроза повторить печальную судьбу Майэра. А случилось это так. С самого начала совместной жизни супруги стали мечтать о ребёнке. Вскоре Софья действительно забеременела, но она оказалась неудачной и закончилась выкидышем. Но и за те несколько недель, что Софья (а по новым документам фольксдойч — Эльза Вернике) была в положении, они с мужем привыкли думать, что вскоре станут счастливыми родителями. Отказаться от этой мысли было невозможно.
Первым идею тайного усыновления предложил Гюнтер. Как нацистский учёный-практик, чрезвычайно дёшево ценящий жизнь «человеческого материала» из-за колючей проволоки, он видел выход в том, чтобы просто отобрать младенца у какой-нибудь здоровой полячки с русыми волосами и выдать его за своего. А настоящую мамочку можно отправить в печь крематория, чтобы окончательно замести следы подмены. Кандидатуру они подбирали вместе. Под видом подбора нового «экспериментального материала» обходили в сопровождении надсмотрщицы женские бараки, придирчиво осматривали подходящих молодых женщин.
Первой её увидела Софья. Женщина поразила её своим прекрасным лицом воплощённого символа материнской любви. Она держала в руках своё дитя, и в глазах её было столько нежности и обожания, что у Софьи несколько минут просто язык не поворачивался сказать о своей находке мужу. Он сам проследил за её взглядом и одобрительно хмыкнул:
— А что, хороший выбор: интеллигентное женственное лицо, крепкая полная грудь, широкие бёдра. Я уверен — у неё очень здоровоё дитя. Теперь иди, остальное тебе видеть не надо…
Через несколько часов счастливые родители агукали возле заранее купленной колыбели, в которой лежал их малыш.
Для Гюнтера эта история выглядела сущим пустяком. Ему казалось, что у сильных мира сего хватает настоящих проблем, особенно после Сталинграда, и никто не будет особо обращать внимание на неожиданное появление в его семье ребёнка. Но нацистская «мораль» смотрела на такие вещи иначе. Всё, что касалось чистоты расы и наследственности, приобретало священный характер и грозило самыми суровыми последствиями для их нарушителей.
Гиммлер, который санкционировал брак своего нового придворного алхимика с женщиной сомнительной крови, дал ход делу об афёре с польским младенцем. Скорее всего рейхсфюрер вновь был недоволен тем, что ему до сих пор не приготовили вожделенного зелья, обещающего омоложение и бессмертие. Супругов арестовали и бросили в тюрьму Гестапо. Разбирательство велось в большой спешке. Однажды на допросе следователь прямо сказал Софье, что за подобное преступление им обоим грозит гильотина, и даже зачем-то подробно рассказал, как это будет: