Чтение онлайн

— Почему же на промокашке написал с ошибкой?

— С ошибкой? Откуда я знаю? На промокашке не считается… Это ведь не официальная бумага!

— В личных записях тоже не стоит делать ошибки. Садись! Включаю твою неофициальную ошибку в контрольную…

Это всех развеселило. Даже Мальгерчика. Вернувшись на место, он прошептал:

— Дорого ты мне обходишься… Придется еще полстраницы накатать, чтобы возместить причиненный тобой ущерб!

В этот день нас отпустили домой только после пения. Его нам добавили седьмым уроком в наказание за то, что накануне половина класса смылась с математики. Все устали и медленно потянулись в раздевалку. Даже девчонки притихли. По дороге мы встретили малышей, которые шли на сбор отряда. «Хорошо им, — позавидовал я, — они хоть пообедали».

Мальгерчик на минуту отстал, чтобы забрать ключ от квартиры у своего младшего брата. Эта ежедневная эстафета с ключом происходила и в школе, и на улице, иногда братья даже разыскивали друг друга по всему городу.

Я шел следом за Иркой, но в раздевалке потерял ее из вида. Я уселся на скамейку, полез за ботинками и тут только сообразил, что я наделал. Зачем я утром надел именно эти ботинки? Просто не подумал. Дома мама помогла мне обуться. А теперь? Как я зашнурую лыжные ботинки одной рукой, да еще левой? Были бы они с металлическими заклепками, а не такие, с дырками и растрепанными на концах шнурками.

Я с ненавистью уставился на свою правую руку: о том, чтобы освободить от бинта хотя бы пальцы, не могло быть и речи. На уроках этот проклятый бинт мне только жизнь облегчал: я мог ничего не писать, даже контрольную. Теперь же я сидел и злился на всех подряд: на того, кто толкнул меня на льду, на врача, соорудившего этот кокон, на Мальгерчика, болтающего на лестнице с братом, будто они целую вечность не виделись…

Народу в раздевалке поубавилось… Осталось несколько девчонок да еще Кавецкий, Фрончак и Левандовский, который обшаривал раздевалку в поисках своей шапки. Глупо было сидеть, уставившись на собственные ботинки, и я начал с ними сражаться…

Ничего у меня не выходило, так можно месяц колупаться! Я весь вспотел. Да и видно в раздевалке было плохо. Я продел шнурок в дырку, попытался ухватить и вытащить его с другой стороны, откинул с лица волосы… Неловкой левой рукой! Мученье…

Вдруг кто-то остановился между мной и окном, заслонив последний доступ света.

— Какого черта свет загораживаешь! — крикнул я и поднял голову, чтобы посмотреть, кто это такой умный.

Передо мной, уже в пальто, стояла Ирка. Она отступила на полшага.

— Извини… — буркнул я. — Я думал, это Франчак дурака валяет… Тут темно!

— Дай помогу, — сказала она.

И прежде чем я догадался, что она собирается делать, присела на корточки и принялась зашнуровывать мои ботинки.

Мне сразу стало холодно. А потом жарко. Будто меня кипятком ошпарили…

— Перестань… Ирка! Ты что?

Она уже зашнуровала один ботинок, подняла голову и улыбнулась:

— Но ты ведь сам не можешь… Я видела, что у тебя не получается…

< image l:href="#"/>

Ни одно подходящее слово не приходило мне в голову. Как ей сказать, что она не должна этого делать? Что сейчас придет Мальгерчик… Что… Ну, что стыдно так, на глазах у всех. Чтобы девочка мальчику… И именно она… Как ей помешать? Не могу же я крикнуть: «Отцепись, отстань от меня!»

А может, никто и не заметит? Нет, я понимал, что это невозможно. В раздевалке стало тихо, наверное, все смотрят на нас… Я боялся поднять голову…

И тут раздался голос Левандовского:

— Ну вот она, наконец, эта шапка! Ирка, пошли, а то не достанем билетов… Ирка! Ты где?

Я поднял голову. И увидел вытаращенные от удивления глаза Кавецкого, глупую физиономию Фрончака… Ехидно ухмылялась Сковроньская, Милецкая уставилась на меня так, будто вдруг увидала перед собой черта, Данка, играя своей косой, не спускала глаз с Ирки…

Она первая и высказалась:

— Ха, ха… Какая любовь! Прекрасное зрелище, не правда ли?

— Вальдек! Иди сюда скорее, посмотри! — позвала Левандовского Сковроньская. — Ты порадуешься…

— Вот потеха! — прыснул Фрончак.

Как назло, на втором ботинке оборвался шнурок, и Ирке пришлось его связывать. «О чем она сейчас думает? — пронеслось у меня в голове. — Как стыдно!»

Милецкая захихикала:

— Девчонки! Настоящее кино, правда?

Тогда Ирка довольно громко, чтобы все слышали, сказала:

— Не обращай внимания… Какое тебе до них дело? Они же глупые!

— Ирка! — заорал вдруг Левандовский. Он отпихнул девчонок и с такой силой схватил Ирку за плечо, что берет слетел у нее с головы. — Ты с ума сошла! Брось сейчас же! Ты что, нанялась ему прислуживать? Не позорься!

Я встал. Ирка тоже. Мне показалось, что она побледнела. Я должен был немедленно врезать Левандовскому, да так, чтобы он летел через всю раздевалку. Я должен был разогнать все эти ухмыляющиеся рожи, поднять ее берет, и пусть тогда кто-нибудь попробует еще хоть слово сказать…

Да. Должен был… Но что я мог с этим своим забинтованным коконом? Как я проучу Левандовского одной рукой, да еще левой?.. Не успею я его ударить, как он собьет меня с ног. И он это прекрасно знает. Он прямо позеленел от злости.

— Прислуга! Вот, оказывается, ты кто! Жалкая прислуга!

Все с ним заодно. А мы молча стоим рядом. Кавецкий просто заходится от смеха. Я перестаю различать лица, только серые пятна… Я закрываю глаза, чтобы как-то прийти в себя. И тогда я слышу:

— Эй, ты, артист! Ты, кажется, что-то сказал… Я не расслышал!

Это Мальгерчик. Наконец-то он здесь! Прийти бы ему на пять минут раньше, ничего бы этого не случилось. Он снова что-то жует… и так, с набитым ртом, и говорит с Левандовским.