Чтение онлайн

— Слава богу, что наша Зюта за него замуж не вышла! На волосок от этого были…

— Вот именно, что на волосок, — засмеялся я. — Правильно говоришь, в волосах все и дело. Не бог Зюту остановил, а то, что Гуркевич был толстый и лысый. А ты ведь хотела их поженить. Я сам слышал, как ты внушала Зюте: уж такой Гуркевич умный, такой культурный.

— Кто же знает, что у человека за душой? — оправдывалась мама. — А ты не суй нос не в свои дела!

Правильно. Никто не знает, что у человека за душой. И спросить об этом невозможно. Попробуй спроси у такого вот Гуркевича: «Пан Гуркевич, вы вор или нет?» — он вас, пожалуй, пошлет куда подальше.

Я все больше на себя злился. В самом деле, что общего между Гуркевичем и Иркой? Это болван Кавецкий виноват с его дурацкими предположениями.

Вскоре я понял, что не только я бешусь из-за Ирки.

Девчонки в нашем классе никак не могли смириться с тем, что Ирка как будто вовсе их не замечает. Однажды я услышал такой разговор:

— И чего она, собственно, так задается? Кто она такая? — негодовала Сковроньская. — Никого даже взглядом не удостоит…

— Да, ходит прямо, будто аршин проглотила. Никогда не улыбается…

— А слышали: вчера учительница спрашивает, кто хочет рассказать об исторических памятниках Гданьска, — она вскакивает и говорит: «Я могу рассказать…» «Я могу»! Подумаешь, принцесса… — Кажется, это Вальчак сказала.

Тогда Лидка Новак попробовала защитить Ирку:

— Девчонки, а может, она просто нас боится и поэтому ни с кем не разговаривает?

Я удивился. Боится! Значит, я боюсь, Мальгерчик боится и она тоже? Что-то здесь не так. Какие-то сплошные трусы.

— Она боится? — захохотала Данка Козловская. — А вы что, не видели, как она с Левандовским трепалась?

Меня это задело. Я стал слушать внимательней. Болтала с Левандовским… Ни разу не видел, чтобы она с ним разговаривала, но если девчонки говорят, значит, так и было.

— Точно! — поддержала Данку Сковроньская. — Она себя, наверно, неотразимой считает!

— А ты что, скажешь, она некрасивая? Видела, как мальчишки на нее пялятся? — спросила Лидка.

Сковроньская завелась еще больше:

— Ну знаешь! На нее? Да около нее один только дурак Левандовский и крутится…

— А тебе завидно?

— Да тише вы, девчонки, а то она услышит и начнет еще больше нос задирать, — заключила Милецкая.

Они сразу перешли на шепот, и я уже ничего не слышал. Но и так я узнал немало. То, что девчонки говорят о Левандовском и Ирке, меня здорово взбесило.

Эх, был бы у меня настоящий друг, я бы с ним поговорил… О чем? Например, о том, что может связывать Ирку с Левандовским и почему я так злюсь из-за этого…

После уроков я пошел к Зюте. С тех пор как она вышла замуж — к счастью, не за Гуркевича, — она жила отдельно. И сейчас почти целыми днями сидела дома, потому что скоро должна была родить ребенка и муж запрещал ей болтаться по городу.

Плохо, когда между братом и сестрой маленькая разница в годах, но если сестра, как моя Зюта, старше намного, тут есть свои преимущества. Это и не мама, которая обычно ничего не понимает или делает вид, что не понимает, и не девчонки из класса. Зюте лет двадцать пять или двадцать шесть, и с ней можно говорить обо всем. Во всей нашей семье — с ней одной.

Когда я пришел, она даже обрадовалась.

— Наверное, опять на кино не хватает? — спросила Зюта. — Ну что ж, двадцать злотых я тебе, пожалуй, дам, но учти: это последние до конца месяца. Потом я буду в роддоме… Однако отработать тебе их все-таки придется, — пошутила она.

— Что? В погреб лезть, уголь засыпать?

— Вот еще! Для настоящего мужчины это не работа, а одно удовольствие. На это у меня муж есть…

Я слегка растерялся:

— А мне что делать?

— Будешь гулять с маленьким, когда я на работу выйду… Он ведь днем у вас с мамой будет.

— Но ты же, наверное, не сразу на работу выйдешь?

— Нет, конечно. Месяца четыре дома посижу.

Я облегченно вздохнул. Стоит ли огорчаться из-за того, что там через четыре месяца случится? А двадцать злотых на дороге не валяются.

— Ладно, отработаю!

Я еще покрутился по квартире — ведь не на работу же я пришел набиваться — и наконец решился:

— Зютка… Скажи мне: если девчонка влюблена, она бывает грустная или веселая?

Она совсем не удивилась, что я об этом спрашиваю. И вообще, сколько я помню, Зюта никогда не удивлялась даже самому глупому моему вопросу. Повезло мне с сестрой!

— А сколько лет этой девочке?

— Ну, лет четырнадцать или чуть побольше. В общем, взрослая.

Зютка немного подумала.

— Трудно сказать, Яцек… Скорее, не должна она быть грустной, если, конечно, это не какая-нибудь подбитая гусыня…

— Ну нет! — возмутился я. — Скажешь тоже, гусыня!

— Ну, вот видишь… С девчонками всегда непонятно. Чудные эти девчонки. В этом возрасте хуже всего то, что они сами себя не понимают… Послушай, Яцек! А тебе-то зачем из-за этого грустить?

— Мне? Мне незачем…

— Вот и не думай об этом. Старайся быть к ней повнимательней… Тогда и узнаешь, влюблена она или нет.

Не так уж и много узнал я от Зюты. Только выйдя на улицу, я сообразил, что она, наверное, неправильно меня поняла. Зачем она сказала, чтобы я был повнимательней к Ирке? Может, решила, что я интересуюсь, не в меня ли она влюблена? Ну и свалял же я дурака!

Однако после разговора с Зютой я на всякий случай стал приглядываться, как Левандовский ведет себя с Иркой. Ничего особенного я не заметил. Где уж Левандовскому быть внимательным! Дурак он, и больше ничего.

Вот Мальгерчик совсем другое дело. Он бы смог стать настоящим другом. Но это к делу не относится. Как все-таки быть с Иркой и Левандовским? Может, она такая грустная вовсе не потому, что влюблена в него? И что мне за дело до их отношений? Зюта права: не должен я расстраиваться из-за этого. Не должен.