Приглашение в Ад
Шрифт:
– Чтобы восстановить вес, надо есть. Много и самого разного. Трава, жучки – один черт. Лишь бы с калориями.
Плохо прожеванная трава выпадала у него между ребер, и, глядя на нее, Вадим рассудил про себя, что восстановить вес этому странному существу, по-видимому, никогда не удастся.
Поднявшись тем временем, скелет отряхнул припорошенные снегом коленные чашечки и буднично сообщил:
– Там дальше – стая волков. Лучше не спорь с ними, отдай мясо и молчи. Отдашь сразу, – отпустят. Как меня…
Кивнув Вадиму, он зашагал дальше, и, лишенные мяса, ноги его проваливались в снег глубоко, возможно, до самой земли. Глядя ему вслед, Вадим расслышал нарастающий вой. Хоть одно из звеньев оказалось разгаданным. Почему он решил, что это провода и ветер? Ну, конечно же, волки! Первые солисты лесов и степей…
Он бросил взор в сторону кресла, но теперь пропало и оно. Вместо этого, вытянувшись в неровную цепочку, мгла разглядывала Вадима двумя десятками желтых скачущих огоньков.
«Вот и они, родимые!» – Дымов упал на колени, энергично принялся скрести снег руками.
Главное – поглубже! Зарыться и спрятаться, чтоб не нашли, пробежали мимо. Он рыл не оглядываясь, зная, что волки уже близко, не обращая внимания на боль в замерзающих пальцах, удивляясь только тому, как странно они сгибаются в суставах, не в силах сохранять необходимую для рытья форму. Рухнув в подобие ямы, Вадим приклеил заледеневшие руки к груди, а головой прижался к земле. Теперь ему хотелось только одного – ветра посильнее и снега погуще. Чтобы замело и укрыло, образовав подобие берлоги, подобие могилы…
Когда его рванули за плечо чьи-то зубы, он раскрыл глаза и вскрикнул от ужаса. Это были не волки. В снегу бултыхалось маленькое безногое тельце Фемистокла. Выглядел он сейчас пугающе жалким, а с личика, залитого кровью, на Вадима таращились обезумевшие глаза. Справа и слева от него, припорошенные зимним нафталином, угадывались фигурки других гномов. Они тоже шевелились, тщетно борясь со снегом, силясь выбраться наружу. Продолжая кричать, Вадим протянул Фемистоклу озябшие культи, но в эту самую минуту из тьмы выехала оскаленная морда волка. Фемистокл прикрыл ручками лицо, а Вадим прыгнул на хрипящего зверя, придавив тяжестью неотданного мяса, ломая и втаптывая эту дикую лохматую силу в податливый снег. Слюнявый взрыкивающий частокол вонзился ему в шею, треугольное ухо коснулось лица. Вадима взорвало от боли, и, слава Богу, он проснулся…
Еще минут десять Дымов лежал на спине и глядел в потолок, переваривая увиденное. Ныли зубы, и болело плечо, пальцы ощутимо покалывало словно после недавнего обморожения. Да и было ли это сном? Почему он так быстро успокоил себя?…
Всполошенный неуютной мыслью, Вадим торопливо сел, ладонями протер лицо. Не одеваясь, выглянул в гостиную.
На комоде, покачиваясь и дирижируя самому себе, насвистывал что-то разудалое Фемистокл. Как он выпутался из тряпки, оставалось только гадать. Вадим оглядел потолок, стены, мебель, с облегчением перевел дух. По счастью, все недавнее ему только привиделось.
Глава 16
Этого требовало тело, этого жаждала душа. Сон следовало развеять, протрясти в мелком сите и забыть.
Поболтав немного с Фемистоклом, Дымов откопал в ящике пару дюпелей и в полчаса приколотил к стене полку для «нужных» книг. Новая полка – новая жизнь. Полюбовавшись на свой труд, он приблизился к спальне и напряг слух. Молодые чуть слышно ворковали и, похоже, покидать спаленку не торопились. Вадима это вполне устраивало. Глотнув вчерашнего чая и закусив сухарем, он пристегнул под мышку кобуру с револьвером и, набросив куртку, выскочил на улицу. Дурное проходит в работе и в движении. Именно так, кстати, объяснял изуверские дела «бульдогов» Поль. Безделье – страшная штука. К нему не привыкнуть. Даже самому ленивому. Потому как и этому лентяю утро посылает пробуждение. Глаза распахнуты, мозг включен – что-то срочно надо делать. Можно, конечно, перевернуться на другой бок, но это лишь на час, на два. А дальше мускулы начнут ныть, в голове поднимется болезненный зуд. Вот и подымается шпана на дела подлые да незамысловатые. Нет работы, значит, отыщется подлость, – закон сообщающихся сосудов.
Оставив позади полуразрушенный цирк, Вадим задержался у стены, густо заклееной афишками, объявлениями и вырезками из газет.
«…Меняю… Куплю… За килограмм сухарей продам следующий инвентарь…» Он бегло изучал строчки. Ага! Вот и ребятки из бульдожьего племени расписались: «…Вечеринка с музыкой и буйством. Всех миловидных, не старше двадцати милости просим… Праздничный ужин, танцы, подарки и море удовольствий гарантируем!..» Ишь, ты! – не старше двадцати! Даже адрес не постеснялись указать. Впрочем, этому объявлению уже не менее полугода. Давно, верно, оттанцевались. Да и черт с ними!.. Чуть ниже Вадим углядел рекламу ломбардов. Так называемый сегодняшний черный рынок. За серебро, золото можно купить что угодно – от ручного пулемета до банки с черной икрой… Отвернувшись, Вадим поежился под порывом ветра и вновь тронулся по улочке.
Он шагал в каком-то полузабытьи, переваривая мысленный хаос, пытаясь сбить его в некое подобие стройного единства. Ночные видения основательно баламутят душу. Чепуха – а все равно впечатляет. Даже сердце иной раз начинает ныть. Кто знает, может, и Лебедь умер от того же? Правда, Панча говорил, что в руках он сжимал галстук. Но зачем? Для чего? Или куда-то намеревался отправиться?…
Кутерьма в голове сделала свое дело, – Дымов заблудился. И немудрено. Город менялся ежедневно и ежечасно – ветшая и рушась, выцветая, как осенняя роща, покрываясь ржавчиной и грибной плесенью. Отказываясь от прежних улиц, люди терпеливо протаптывали новые тропки, огибая места пожарищ, держась в стороне от черных подвальных дыр, откуда тянуло сыростью и запахом тлена.
Телефонная будка, на которую он набрел, казалась на первый взгляд совершенно целой. Даже стекла в верхних пазах удивительным образом сохранились. Это было настолько поразительно, что Вадим машинально шагнул внутрь, разом перенесясь из эпохи развалин в эпоху работающих светофоров и мирных пешеходных потоков. Черная трубка сама легла в ладонь, он прижал ее к уху, как младенец прижимается к материнской груди. Нечто далекое, почти забытое. Телефон, гудки на том конце провода, глупейшие розыгрыши… Але, это баня?… Какая баня! Морг, дорогой… А-а, а я думал баня. Может, все-таки не морг?… Да нет же, гастроном! Неужели непонятно?… А-а, а я думал, что морг… И так далее, до бесконечности.
Вадим вставил палец в отверстие номеронабирателя и медленно раскрутил. С трескучим жужжанием диск поплыл обратно. Трубка, разумеется, молчала. А он ждал, словно надеялся, что пространство, лишенное проводов и тока, сжалившись, подхватит игру, ответив голосом того же Володьки, Лебедя или кого-нибудь еще…
Почувствовав, что на него смотрят, Вадим нахмурился. Игру перебили, а таких вещей он не любил. Чувство чужого присутствия выработалось в нем давно. Такие на дворе громыхали времена. Выживала настороженность, выживало внимание, и, положив свободную руку на рукоять нагана, Вадим медленно повернул голову. Но это оказался всего-навсего безобидный оборванец. Он пялился на Вадима и ничего не понимал. Возможно, для него это тоже казалось проблеском из прошлого – наткнуться вот так запросто на звонящего по телефону-автомату. Впрочем, и этому наваждению суждено было быстро завершиться. Заметив характерное движение руки человека в будке, оборванец неловко пригнулся и юркнул под прикрытие бетонного хлама. Вадим слышал, как, шурша и оскальзываясь, удаляются его шаги. Бежал усталый, больной человек, неспособный обогнать ребенка.